Коробка с печеньем

«Жизнь — это коробка с печеньем» Сказал однажды Чимин, сидя за пластиковым столиком заправки, расположенной на трассе далеко за городом. Вокруг темно — ни зги не видно, и этот маленький, насквозь пропахший бензином клочок земли являлся своего рода оазисом среди давно заброшенных из-за иссохшей почвы полей. Лампы здесь были старыми, а оттого и свет блёклым; вывеска то и дело мигала, готовясь в любой момент потухнуть окончательно, но бог знает как пока работала, пусть и с перебоями. Людей в радиусе нескольких десятков километров не наблюдалось, потому тишину ночи разрезала лишь какая-то передача, идущая по старенькому, моментами неприятно шипящему радио, да завывание прохладного порывистого ветра. Несмотря на то, что на дворе по-прежнему стоял август, к вечеру уже становилось откровенно зябко, словно осень уже вовсю вступила в свои права, а на календаре красовалась страница ноября, но внутри было тепло: стоящий прямо посреди помещения обогреватель, кажущийся инородным в этом летнем деньке, приятно согревал замёрзшие пальцы. Юнги сидел напротив и стойко его игнорировал. Не то чтобы он делал это с самого начала — нет. Он, как и подобает сотруднику, предложил заправить автомобиль, и, получив отказ, молчаливо указал на стенды со всякими закусками и сладостями. Из всего многообразия ярких пачек Чимин выбрал невзрачную коробку печенья с двумя разными вкусами внутри и маленькую бутылочку соджу. Оплатил наличными. Уселся за стол и, мерно распивая алкоголь из любезно предоставленной ему рюмки, рассуждал о жизни, не замолкая ни на минуту. От парня, одетого в давно вышедшую из моды клетчатую рубашку и порванные на коленях джинсы, Чимин ответа, честно говоря, особенно не ждал. Просто было приятно найти свободные уши и выговориться, так сказать. Рассказать о наболевшем. Потому что за последнее время наболело много. Изредка Юнги поднимал на него глаза, чтобы украдкой рассмотреть аккуратные Чиминовы руки, пальцы которых украшали тонкие отливающие серебром кольца, но в основном просто неподвижно сидел, уставившись в пол. Ему, в сущности, было абсолютно безразлично, что там на сердце у незнакомца, совершенно случайно забредшего в это практически забытое Богом место, но его тихий голос приятно разбавлял приевшийся за долгое время фоновый шум, вроде гулко гудящих холодильников или жужжания блока питания старенького стационарного компьютера. Иногда стёкла, дребезжащие от очередного порыва ветра, заглушали его, но основное, как Юнги казалось, он почему-то слышал отчётливее всего. Может быть, мужчина специально повышал голос, может, сам Юнги прислушивался — чёрт его разберёт, как оно на самом деле было. — В коробке с печеньем есть печенюшки любимые и не очень. Съешь первыми делом самые вкусные — останутся лишь те, что особо не любишь. Когда мне горько, я всегда думаю об этой коробке. Потерпишь сейчас — проще будет потом. Вот и выходит, что жизнь — коробка с печеньем. Юнги от философии всегда был далёк, но такое своеобразное сравнение пришлось ему по душе. Он выпрямился и посмотрел Чимину в глаза. — Я из тех, кто сначала съедает гадкие. — То есть всё хорошее оставляешь на потом? — опрокинув в себя стопку, спокойно спросил Чимин. — Ну, вроде того. — Синдром отложенной жизни, значит. — А ты что, врач? Сидишь тут, диагнозы ставишь, — в голосе Юнги не слышалось злобы, но хрипотца проступала особенно чётко. — Нет, просто в интернете прочитал. Знаешь, многие люди сами себе врут, говоря «ну вот потом», «попозже», «сделаю, когда будет возможность», «начну английский учить с понедельника» и всё в таком духе. Но что мешает начать прямо сейчас? Или купить что-то прямо сейчас? Сделать зарядку там, учебник открыть. Вот это и называется синдромом отложенной жизни. — То есть, когда воспринимаешь жизнь как черновик? Типо набросок для будущей картины? — А ты быстро схватываешь. Ну что, можно так про тебя сказать? — Чимин зашуршал пачкой печенья. — Давай, бери своё гадкое, а вкусное оставь мне. Мне надо. — Трудно. Разве не все мы откладываем что-то на потом? — Как знать. Социальных опросов не проводил, — Чимин фыркнул, слизывая каплю соджу с горлышка бутылки, и отставил её в сторону, положив в рот печенье. — Ну вот ты, например, что тут делаешь? В глуши, небось ещё и за гроши. — Не сказал бы. Глушь глушью, но днём здесь часто фуры останавливаются, так что заработок имеется. — Аа, вот оно что. И чего, предлагаешь им лобовые от мошек почистить? Мрут, как черти, чтоб их. — Предлагаю. — А мне чего не предложил? — А ты и заправляться не хочешь, чего мне стараться за просто так. — Я мог бы тебе в кармашек, — указал на карман на груди Юнги, — положить пару купюр в качестве благодарности. — Слишком щедро. Подозрительно. Не возьмусь. — Как скажешь. Значит, всё-таки и впрямь сначала нелюбимое печенье ешь, — Чимин как-то тягостно вздохнул и, подперев рукой подбородок, уставился на Юнги. — А ты красивый. — Спасибо. — Я не подкатываю. — Я так и подумал. Странный разговор тогда получился, но ещё страннее было то, что Чимин уходить вообще не собирался. Он долго смотрел на Юнги, словно пытался запомнить расположение золотистых веснушек на бледноватом лице и маленькую родинку под левым глазом, скрытую пушистыми нижними ресницами, волосы, забавно торчащие над ухом, и пытливые тёмно-карие глаза-омуты, в которых потеряться ничего не стоило. Пак был по-особенному спокоен, как будто после этой нелепой беседы он познал жизнь и теперь, убаюканный завыванием ветра, почти дремал, облокотившись на натёртое до блеска панорамное окно. — Сколько тебе хоть? — Двадцать три. — Давно исполнилось? — Ну позавчера. А что, это имеет какое-то значение? — Да нет, не то чтобы. Просто интересно стало. С прошедшим, раз такое дело. — Говоришь как сорокалетний мужик, разочаровавшийся в жизни. — Наполовину ты прав. Есть неприятный осадок. Словно жизнь меня обслюнявила, пожевала, а потом выплюнула мокрого и грязного. — Так себе у тебя сравнения, однако. Ну так что? — Тридцать. Тридцать один через месяц. — Вроде бы рановато для кризиса среднего возраста, — ухмыляясь, Юнги щёлкнул костяшками пальцев и поднялся с неудобной пластиковой табуретки. — Вроде бы. Не знаю, как-то после развода всё под откос пошло. Хотя Марико всегда мне говорила, что я тот ещё занудный пень. — Недалека была от истины. Вставай давай, отведу в отель, он прямо за заправкой. Я буду чувствовать себя ублюдком, если позволю тебе сесть за руль в таком состоянии. — Добрый ты. Смотри, чтоб и тебя жизнь не выплюнула. — Да разве ж это от меня зависит? — приобняв Пака за талию и закинув его руку себе на шею, Мин помог ему подняться, хотя в этом как такой необходимости не было — Чимин не терял равновесие и твёрдо стоял на ногах. — Очень распространённое мнение. Мол, ничего от меня не зависит, а раз так, то и стараться не буду. Ты сам своё будущее строишь. И судьбу свою решаешь сам. — А как же стечение обстоятельств? Ну вот ехал здесь пару недель назад человек, строил сам своё будущее, а на встречку ему грузовик вылетел — и вот он уже прикованный к постели инвалид. Чимин, всё-таки перенеся часть своего веса на Юнги и невольно прильнув макушкой к его щеке, задумался. — Твоя правда. Путь оказался и впрямь недолгим — сто двадцать четыре шага, две ступеньки на входе и ещё двадцать четыре до второго этажа. Свет в отеле тоже был приглушённым, а запах в холле стоял противный, затхлый, чем-то напоминающий нафталин. Мебель старомодная, словно здание застряло в девяностых и даже спустя тридцать с лишним лет так и не претерпело никаких изменений: плотные занавески грязно-жёлтого цвета, темный ковёр на полу, при каждом шаге по которому в воздух поднимался клуб пыли, зато потолки высокие и окна огромные, пусть тогда за ними и была лишь непроглядная темнота. Номер крошечный: хоть и двухместный, а всё равно никакого пространства — всё заставлено мебелью. Спёртый воздух затруднял дыхание. Чимин вымыл руки маленьким зеленоватым куском твёрдого мыла, какое уже много лет не брал в руки, ополоснул лицо, вытерся на удивление мягким полотенцем и, выйдя из ванной, улёгся на кровать, на полном серьёзе ожидая, что постельное бельё тоже пропахло старостью и сыростью. — Стандартно. Лавандовый кондиционер для белья, — Юнги присел на край постели. — Неплохо. Почему не уходишь? — Самому бы хотелось знать. Чимин казался Юнги странным до мозга костей. Такой свободный и скованный по рукам и ногам одновременно, в одно мгновение мыслящий широко, в другое — узко. Чимин представлял собой воплощение несочетаемого: он сложный, как чёртов ребус из журнала, который Мин никогда не мог разгадать до конца, как бы ни старался, и простой, как пазл для пятилетних детей — соедини четыре детали и вот тебе картинка. Непохожий на других. Необъяснимый. — Тогда ложись рядом, — Чимин похлопал рукой по жёсткому матрацу, приглашая. А Юнги не нашёл ни единой причины отказать. Для него всё происходящее было ново. Боязно, необычно, но до жути привлекательно. Маняще. И Чимин тоже был таковым — немного пугающим, незнакомым, но по-своему пленительным: губы пухлые и влажные, белая рубашка, застёгнутая на пуговицы вплоть до самой последней, и медленно вздымающаяся грудная клетка, внутри которой мерно билось сердце. — Поцелуемся? — расположившись рядом с Чимином, чётко произнёс Юнги, с трудом узнавая собственный голос. Последовавшую за предложением тишину Мин уже готовился расценить как отказ, но, пожалуй, немного поторопился: не стоило забывать, что Чимин, пускай и немного, но пьян. — Давай. Его губы были сладкими от печенья и мягкими, словно маршмеллоу, которое Юнги ненавидит за приторность. На языке оставался горьковатый привкус соджу, но Мин на это внимания не обращал: поглощённый неизведанным, он осторожно вплетал пальцы в волосы нависшего над ним Чимина и плавно забывался, чувствуя, как жар проникает в каждую клетку. Тела, что чудно переплелись меж собой, будто горели — некогда бледные щёки Юнги заалели так, что даже в заполнявшей комнату густой темноте это было явно заметно. — Стесняешься, — отдышавшись, прошептал Чимин, уткнувшись носом в изгиб его шеи, и на пробу лизнул солоноватую кожу. — Немного, — Юнги под ним дрожал, как осиновый лист на промозглом осеннем ветру, трепетал всем своим существом и безмолвно просил не останавливаться. — Почему? — медленно расстёгивая чужую рубашку, Чимин перевёл взгляд с изящно выпирающих ключиц на лицо Мина. — Что за дурацкий вопрос? — Юнги прикусил губу и отвернулся, чтобы не смотреть на то, как ловко Пак справляется с пуговицами и, оголив его торс, касается губами покрывшейся мурашками кожи в районе солнечного сплетения. До смущающего умело он игрался влажным языком с впадиной пупка, выводя на подтянутом животе только ему понятные узоры. Закончив с пуговицей, Пак немного стянул джинсы вниз — так, чтобы виднелись тазовые косточки и ничего больше. — Ты ведь такой красивый, — мягкий поцелуй в выпирающий бугорок кости. — Не стоит так краснеть, ты потрясающе выглядишь. — Умеешь же ты умаслить, — Мин попробовал свести колени, но получилось лишь сильнее сжать бёдрами расположившегося между ними Пака. — Не забывай, я был в браке. — То есть, ты говоришь всё это только чтобы поддержать атмосферу? — Иногда. Но не сейчас. Переспим? — Можно. — Пассив? — Юнги вопросительно приподнял брови, мол, ты что, совсем из ума выжил? — Ну, ладно, если хочешь, давай ты сверху. — А тебе что, совсем всё равно? — окончательно стягивая с себя рубашку и отбрасывая её в сторону, отозвался Юнги. — Не то чтобы прям совсем, но я пьян, расслаблен и, что удивительно, в хорошем расположении духа. Ты же неопытен, суетлив и мне не особо-то доверяешь, судя по смятению на твоём лице. Будет куда проще, если я побуду снизу. Прислушаешься ко мне — оба получим свою порцию удовольствия. — Ладно… Тогда, с чего мне стоит начать? — Пожалуй, не мешало бы меня раздеть, — в комнате стало совсем душно, и по виску Чимина потекла капля пота. Покрасневший не меньше, чем Юнги, Пак всё так же нависал над ним, кажется, принципиально не собираясь делать что-либо самостоятельно. То, как сильно тряслись пальцы Юнги, когда он, не меняя положения, пытался расстегнуть с трудом выскальзывающие из петель пуговицы, Чимин комментировать не стал — ухмыльнулся про себя и оставил на лбу Мина целомудренный чмок. — Не спеши. У нас ещё много времени. До рассвета ещё далеко. Мин шумно сглотнул вязкую слюну. Абстрагировался от мысли, что их встреча ограничена восходом солнца. Вздохнул. Попробовал ещё раз. Совладав с волнением, парень кое-как расстегнул ремень, вытянул его из шлёвок классических брюк со стрелками и, звякнув пряжкой, откинул к покоящейся на полу собственной одежде. Звона не последовало — пол номера тоже устилал ковёр. Неуверенно поменявшись с Паком местами, Юнги уселся на бёдра мужчины и, проехавшись по выглядывающему из-под расстёгнутой ширинки белью, сильно сжал челюсть. Приятно. — Ты по-прежнему подаёшь мне противоречивые сигналы, — Чимин вальяжно разлёгся, подложив под голову подушку. — С каждым твоим действием я всё больше думаю о том, что наши сегодняшние роли распределены несправедливо. Возможно, Чимин и впрямь был в этом уверен, но, если и так, что-либо менять он явно не собирался. Прикурив заранее изъятую из кармана брюк сигарету, Пак вдохнул полными лёгкими, предложил Юнги и, ожидаемо получив отказ, пожал плечами. — Всё провоняется дымом, — как будто с некоторой печалью в голосе сказал Юнги. — Мне казалось, что курят после. — После, во время или до — какая разница? К тому же, наше с тобой рандеву немного затягивается из-за того, что ты уже пять минут неподвижно сидишь сверху и бесцельно рассматриваешь моё лицо. — Не могу считать эмоцию. Не понимаю, нравится тебе или нет. — Хочешь, чтобы я показывал более наглядно? — Было бы неплохо. Только не переигрывай. И Чимин не переигрывал. Ни в тот момент, когда Юнги мягко целовал его оголённые плечи, усыпанные созвездиями родинок, в неловкой попытке отвлечь от громко стрекочущих за окном сверчков, ни когда почти что разбитый от никуда не исчезающего смущения Мин погружал пальцы, смазанные каким-то странным, но приятно пахнущим кремом, по счастливой случайности найденным в ванной, в разгорячённое лоно мужчины, ни тогда, когда парень неумело толкался внутрь, сведя густые брови к переносице и зажмурив глаза. — Эй, не хмурься так, ты хорошо справляешься, — взмокший от пота Чимин уже давно затушил сигарету, и теперь, притянув Мина к себе, развязно целовал его распухшие губы. Отчего-то было невообразимо приятно оказаться в объятиях этого несмышлёного парнишки. Местами слишком резкого, местами нежного, как котёнок, ищущий ласки и незатейливых поглаживаний: Юнги с благодарностью принимал всё, что Чимин давал ему взамен на искусанную шею и стиснутую крепкими руками талию. Мин в забытьи шептал ему что-то, когда было особенно хорошо, но часть Чимин по привычке пропускал мимо ушей, привыкший к тому, что Марико всегда начинала отчитывать его в самый неподходящий момент, а часть списывал на то, что они оба просто поддались моменту. Даже если понимал, что всё это непохоже на спонтанный порыв. Это и на него самого было совсем непохоже. Стиснув Юнги в объятиях особенно сильно, Чимин кончил, не притронувшись к себе, на что он, честно говоря, совсем не рассчитывал. Отдышавшись, он поддался расцветшему где-то глубоко внутри грудной клетки желанию и улёгся Мину под бок, наслаждаясь тем, как тот пальцами вырисовывал узоры на его спине, как заботливо убирал волосы со лба, без неприязни целуя влажную кожу, и как спокойно сопел рядом, оставшись на ночь без единого вопроса. Чимин уехал с первыми лучами солнца, не попрощавшись. Не оставив любовного послания или своего номера на жалком клочке салфетки, пачка которых стояла на письменном столе. Казалось, что даже его запах волшебным образом выветрился из помещения, и его присутствие там теперь казалось чем-то эфемерным. Не то чтобы Юнги был в глубоком отчаянии, но он грустил: он, впервые за последнее время выспавшись, проснулся ближе к полудню, принял душ, с некоторым сожалением обнаружив, что на его теле не осталось ни следа, позавтракал в кафетерии на первом этаже, с трудом проглотив безвкусную пищу, и вернулся на рабочее место, замечая движущуюся вдалеке вереницу металловозов. — Ну, поехали. О Чимине он старался не вспоминать, а если и проскальзывала шальная мысль, то быстро от таковой избавлялся, занимаясь чем-нибудь сторонним. Правда, затаённая обида всё-таки порой вырывалась наружу, подобно верёвке, оборачивалась вокруг шеи и сдавливала горло. Сердце моментами ныло, а на глазах появлялись непрошенные слёзы. О Чимине он старался не вспоминать. Жаль, что не получалось. И сейчас, спустя почти три года, Юнги всё ещё считает Чимина странным, а ту его выходку недостойной уважения: исчезнув на две с лишним недели, тот снова появился на заправке ночью с букетом цветов и худо-бедно выученным наизусть стихотворением о любви. Посмотрев скептично на это позорище, Юнги только и смог, что, закрыв ладонью глаза, шагнуть в чужие широко распростёртые объятия и раствориться в них. Пускай Пак порой несносный, пускай сам себе на уме примерно триста шестьдесят дней в году, — даже так, изо дня в день Юнги будет продолжать просыпаться вместе с ним в постели, варить кофе на двоих, себе добавляя молока, а Чимину насыпая две с горкой ложки сахара, и стабильно каждое воскресенье покупать две коробки печенья, чтобы гадкое выбросить, а сладкое сахарное сложить в одну и, обвязав красной атласной лентой, преподнести Чимину. Потому что если жизнь — это коробка с печеньем, то Юнги с радостью наполнит её только самым вкусным.