До рассвета еще будешь мой
31 августа 2024 г., 01:41
Примечания:
Sleep Token - Hypnosis
— …не думаю, что тебе это пригодится, знаешь… — протянул вальяжно с отчетливой льдистостью в деланно-заискивающем тоне приспущенного почти до шепота низкого баритона, невыносимо щеря острые пики отбеленных клыков.
Самые подушечки узловато-длинных, отмеченных бледностью пальцев левой кисти прирожденного пианиста на мгновение нырнули внутрь пластиковой (весьма немаленького объема, что называется — промышленных масштабов) банки с театральным гримом.
— Я предпочитаю обходиться методами весьма примитивными… — продолжал саркастично ухмыляться в ее сторону вокалист, так темно и непонятно отсвечивая глубокой синевой издевательского прищура из-под вуали густых ресниц:
— Вот так, например. — промурлыкал с какой-то особой елейностью, столь непонятно-задумчиво — замечтался прям о чем-то своем личном, пока собственные…
Расцвеченные угольной чернотой фаланги скользят по мигом озябшей коже (стада мурашек избрали ее тугой струной вытянувшуюся нервно-напряженную спину своим новым пастбищем) Никки, от мочки правого, порозовевшего от смущения ушка к самой яремной впадинке, вычерчивая на загорелой девичьей шейке отчетливую, матово-смоляную полосу.
Еще не вскрытая упаковка с одноразовыми спонжами для нанесения макияжа так и осталась лежать на гримировальном столике — девушка поспешно отдернула несмело протянутую к разложенным на нем инструментам руку под позорный аккомпанемент влажного сглатывания совсем некстати встрявшего в горле осклизлого комка неловкости. Смотреть в сторону Вессела моральных сил не было больше никаких — под сенью светло-каштановых прядей длинной челки затравленно спрятала подернутый сальной пленкой едва скрываемого обожания взгляд, всеми силами пытаясь сдержать охватившую не только конечности ее оватневшие — все холеное тело ее — сладкой, науськанной сильным плотским влечением паники дрожь.
И как она докатилась до этого вообще — оказалась в столь интимной обстановке — тет-а-тет — с объектом своих тайных чаяний, который за последние два с половиной месяца постоянного пребывания на его внешней орбите в рамках их с группой американского тура (на птичьих правах новоиспеченной гримера-визажистки и отношений сугубо деловых) ни разу слова ей доброго не сказал, ни то, что дружеский интерес, как к личности, проявил.
У Никки это был что называется, первый раз — и со Sleep Token сотрудничать, и в подобные длительные командировки снаряжаться, и если бы кто-то попросил молодую девушку ткнуть пальцем в основную причину того, почему она все это время чувствовала себя не в своей тарелке, то она, ни на самый жалкий миг не задумываясь, нагло указала бы ровнехонько на Тома. Он был единственным, кто из всей команды продолжал настырно игнорировать ее присутствие, опускаясь даже до мелочной низости навроде нежелания отвечать на ее слабые попытки познакомиться поближе (быстро смирившись со своим статус-кво, Николь и сама на конкретном примере научилась избегать всяческого обращения к нему во время долгих совместных поездок в автобусе и вечерних посиделок с остальными участниками группы, вокалистками-эсперами и техниками). Иногда у нее складывалось ощущение, что он, опосредованно возненавидев новенькую в ее лице, просто так сильно оплакивал увольнение по собственному Сары — их предыдущей бессменной визажистки: с сопровождающим седьмой месяц беременности заметным животиком в турне разъезжать было прямо-таки затруднительно.
Только вот вся нарочитая легкая комедийность нахождения в подобной неудобной, но относительно пустяковой ситуации, для девушки довольно быстро приобрела откровенно попахивающие мазохизмом трагические интонации, когда она с преисполненной пораженчеством гадкой досадой для себя поняла, что вокалист-недотрога с полпинка завладел всем ее пристальным вниманием. А если быть точной — стал главной причиной весьма характерных и однозначных позывов ее порядком уже по физической близости изголодавшегося (почти пять месяцев после расставания с бывшим в монашках ходила), привыкшего к хорошему сексу в достатке чувственного тела. Проще говоря — никогда в жизни еще не хотела, чтобы кто-то определенный ее так качественно и со вкусом оттрахал, столь жадно — до отчаяния бездонного — не желала кого-то, пока не встретила эту почти двухметровую, очевидно презирающую ее всеми фибрами своей души, вечно всем недовольную и неприступную анемичную шпалу.
И так бы встряла надежно до кровавой испарины загнанной обезумевшей белкой в колесе вплоть до самого последнего концерта в Сакраменто в октябре, вынужденная чуть ли не каждую ночь, проведенную в очередной не слишком аккуратно застеленной постели пропахшей химчисткой дешевой комнатушки отеля, делить с вездесущим окситоциновым чадом жарких эротических фантазий о том, как он — во всех подробностях и с завидным разнообразием — вновь и вновь делает ее своей, если бы не парочка внезапно замаячивших на горизонте «но»…
Явно лишняя порция дешевого рома из ближайшего Севен Элевен с колой, разбавленного в виду кончающейся содовой чуть ли не один к одному, и, что называется, «удача новичка» — в тот приснопамятный вечер ей сказочно везло на победы в не слишком-то ранее знакомый ей покер. А играли они на исполнение одного желания самым в пух и прах проигравшимся из них, и кто, как вы думаете, оказался на самом почетном первом месте с конца?
Обескураженная до крайности внезапно приплывшей к ней в руки возможностью с Томом наконец насильно сблизиться (впрочем, в последующем «фиаско» ей больше поспособствовало чрезмерное опьянение, нежели романтический сквозняк в и без того пустой головушке бедовой), Николь тем не менее не нашла идеи лучше, чем ляпнуть что-то совсем уж невразумительное:
— Ну раз уж тут такое дело… В следующий раз перед концертом гримировать тебя буду я, окей? — в приступе фальшивой бравады даже нагло подмигнуть ему не преминула, вновь картинно прикладываясь к пластиковому стаканчику с наскоро намешанным пойлом, делая явно не в то горло попавший судорожный глоток (едва удержала в себе этот нехитрый «коктейльчик», придушено в кулачок кашлянув) лишь бы поскорее прервать едва установившийся между ними зрительный контакт.
Предпочел молча проглотить ее хамство по первости; да только вот по обыкновению ровную и спокойную гладь омута уже смяла рябь брошенного беспечно в пруд тяжелого камня: на стоическую бледность лика его легла глубокая тень презрительного раздражения, прячась в отчетливых складках на высоком лбу, переносице между скорбно нахмуренных прямых густых бровей, уголках сощуренных до состояния змеиных щелочек глаз и поджатых ниточкой неодобрения губ. А какой у Вессела в этот момент был взгляд — о, таким запросто и убить можно: вороненая бритвенной остроты сталь ни за что не сравнится в своей смертоносной холодности с необъятностью вод этого северного ледовитого океана.
— В конце концов, это моя работа, с которой я определенно справлюсь лучше тебя, знаешь. — единственное оправдание своей детской прихоти, которое Никки смогла в спешке нашарить — напомнить вокалисту о его недавней некомпетентности, попутно себя показав, как заботящегося об общем деле профессионала:
— Сделаю все быстро и без всяких там незатронутой гримом заметных на сцене пятен… Еще и не захочешь потом к самостоятельному нанесению краски возвращаться: зуб даю, — с горем пополам выдавленный из себя деланный якобы небрежный смешок.
От души надеялась что ее шаткой мотивации поверили, учитывая, что определенная доля правды в ее словах все же имелась: на одном из последних выступлений Том умудрился весь сет несколько неряшливо светить крупными белыми прогалинами на поджаром боку и широкой спине, особенно заметными по причине того, что проходило мероприятие на фестивале тяжелой музыки средь бела дня на открытых небу подмостках.
Вот тебе и причина, почему она ныне, с затаенной на самом дне своих ртутно-серых радужек малодушной тревогой, могла наблюдать его неоднозначную персону наедине рядом с собой в кажущихся столь душными и неуютными пределах напоминающих пыльный чулан гримерки: Вессел навис над Никки выжидательно ввиду ощутимой разницы в росте. Так близко теперь, что она каждую самую деликатную мимическую черточку и оставленную богатой на события жизнью отметину на его мужественном, хранящим сейчас несколько отстраненное выражение легкого праздного интереса лице разглядеть могла, включая и едва заметный, пересекающий правую густую темно-русую бровь застарело-белесый овраг узкого шрама. По привычному гладко выбрит и относительно ухожен, одарен изящной тонкостью красиво очерченных, вечно искривленных так и просящимся наружу мрачным сарказмом бледно-розовых губ, волевым, пышущим упрямостью подбородком и с заметной горбинкой весьма характерным и так идущим к его и без того отдающей степенной суровостью внешности орлиным носом. Глубоко-посаженные, оттенка девятого вала волн морских очи все также немигающие вперены в нее, словно на прочность испытывая — так в береговую линию снова и снова немилосердно вгрызается мощными, умасленными кипенем молочным челюстями своими штормовой атлантический прибой.
— Как… скажешь, только разве тебе не следовало бы сначала… М-м-м… Раздеться? — стыдоба-то какая: вместо ровного спокойного сопрано из визажистки наружу вырывается лишь этот нестройный, вынуждающий срочно прочистить горло испуганный писк.
— И правда: теряю хватку, давно не приходилось обнажаться перед противоположным полом, знаешь ли, — ядовито с нескрываемой издевкой утвердительно хмыкает ей в ответ мужчина:
— Прости, что без музыки — времени подходящий аккомпанемент для стриптиза искать уже нет… Учитывая, что вместо обещанных профессиональных навыков кое-кто тут показывает только свою безалаберность, пф-ф, — скалится в оконцовке скабрезной шутки неприветливо и стыло, в очередной раз демонстрируя всякое у себя отсутствие малейшей сердечности к ней.
Отступившись от Николь всего на чуточку — на один лишь разделенный между ними шалый прерывистый девичий вздох — Вессел принялся уверенно отстегивать пуговку за пуговкой свободного покроя однотонной, цвета аспарагуса льняной рубашки, единым плавным движением скидывая предмет гардероба с широких плеч: вдогонку ей отправляется и белоснежная майка-алкоголичка, оставляя вокалиста в одних грязно-синих летних джинсах.
Лучшего способа вынудить Никки поперхнуться нехваткой драгоценного — на вес золота прям — кислорода вперемешку с наполняющий рот вязкой слюной у Томаса при всем желании не нашлось бы: бесстыдная демонстрация в тренажерном зале наращенных дельт и бицепсов, тщательно вылепленного подтянутого торса, при каждом мерном вдохе вздымающегося мощного грудака и четко очерченного рельефа накачанного пресса вогнала и без того места себе не находившую девушку в состояние полного морального раздрая, несмотря уже и на то, что и бодипейнтингом наготы в жизни ей приходилось заниматься не раз; как не крути, но не обращать внимания на обидный факт того, что не лишенный внешней привлекательности объективно по мужественному красивый вокалист был для нее клиентом особенным, у гримировальщицы не выходило, сколько бы не старалась.
Слишком мучительно ее к нему на уровне самых что ни на есть низменных животных инстинктов тянуло, особенно сейчас, когда разливающийся между ног адский разгула жар уже не было никаких сил терпеть, как и тугой мертвой петлей свернувшейся пониже пупка алчущей сексуального удовлетворения настырной пульсации.
Этот без зазрения совести измывающийся над ней антарктический ледник на ножках даже пах просто умопомрачительно, начиная с нехарактерно мягкого для общей строгой серьезности образа его по части экстерьера чуть сладковатого утонченного аромата дорогих духов: теплая корица, сандал и бергамот, и ведь Николь тут только искусственной отдушки касалась, что уж говорить о более естественном, присущем лишь ему одному флере… Если байка про способность людей улавливать исходящие от друг друга феромоны, также дающие понять об определенного рода совместимости, была истинной, то Вессел по ее мнению их с лихвой источал каждой порой своего поджарого, такого желанного ей тела.
Постыдные, спрятанными под плинтусами неверного сердца грязными секретиками воплощающиеся роковые слабости ее, что ни за что — ни за какие коврижки — не имела права пренебрегающему ей мужчине раскрывать.
В сухом остатке — «терпи, дурочка, ты сама призвала к себе эту напасть» — добросовестно вгрызайся что есть мочи в собственную и без того до развратной алости свеже-пролитой крови на снегу искусанную нижнюю губу, пока Томас умело расправляется с пряжкой ремня и пробивной пуговицей, деловито сбрасывая с себя, словно кожу вторую, плотную ткань несколько заношенных уже джинсов.
Боже, спасибо, что боксеры этот изверг носил весьма просторного кроя: сдержанно наблюдать в течении ближайших минут пятнадцати, пока с гримом возится, заметную — так и лип загребущий взгляд — маячащую перед носиком курносым выпуклость в районе его паха, если бы брифами щеголял, Никки просто не смогла бы; кажется, не преминула бы из рабочего помещения пулей вылететь лапками кверху, точнехонько расписавшись в собственной безусловной профнепригодности.
Покорно идущим на убой агнцем погрузила маленькую аккуратную ладонь в емкость с чернотой первородной, зачерпывая ровно столько, сколько посчитала необходимым; и опять — неприлично медлит, столбом соляным застыв перед глумливо выжидающим ее дальнейшего шага Весселом в нерешительности, ибо исключительная пустота в глухой клетке черепной коробки была абсолютно лишена всякого движения связной и дельной мысли. Разве что одинокая, весьма отчетливая и не на шутку пугающая ее идея-догадка посмела в туманных чертогах суматошного разума ее сформироваться: Том наверняка уже знает о той снедающей ее черной похоти, что бередит все ее по оленьи трепетное и робкое существо.
Как не догадаешься о сущей безделице такой, когда у нее все на ее по свекольному лилово-красной от смущенного румянца сконфуженной мордашке четко написано?
Преступно нагло горло едва вступившей в свои права тягостной тишине сдавив, Том жидким бархатом своего сочного полнозвучного баритона в груди ее гулким эхом приторно-утонченного томления отдался, по какой-то непонятной для Никки причине в этот раз свою обычную зловредность стального тембра презрев:
— Предлагаю с лица начать, как я обычно и делаю, — из соображений удобства к девушке ненавязчиво потянулся, пока доходчивые указания раздавал:
— Мне в принципе одного слоя хватает, так что с густотой не перебарщивай — не хотелось бы после твоих надо мной манипуляций все заново переделывать, знаешь ли. — хмыкнул игриво с незнакомой Николь до того, новой для нее совершенно в и без того чарующем голосе теплотой.
Сжалился над ней, вы поглядите на этого джентльмена.
Впрочем, дело тут заключалось скорее в том, что жесткие рамки отпущенного срока уже действительно поджимали: неустанно надвигающееся начало выступления требовало от визажистки возвращения к присущей ей некогда в рабочем процессе сосредоточенной расторопности.
Крайняя интимность каждого последующего жеста ее — взволнованный трепет просмоленных пальцев нагих, лишенных защитного барьера из губчатого спонжа между до онемения покалываемыми от перевозбуждения подушечками и его прямо-таки раскаленной до бела, невыносимо обжигающей, чуточку шершавой на ощупь кожей обращает обыденность рутины в сакральность тайного ритуала, погружая ее в некое подобие экзальтированного транса.
Сноровистость умелая заученных с годами движений опытной гримерши вновь возвратилась к Николь; настолько в себя ушла — в тщательное расписывание живого пустого еще, податливого и пластичного холста перед собой в непроницаемый эбонит — что не замечала более лишь на нее одну на всем белом свете направленной, задумчиво-пасмурной ураганной синевы, того, как вокалист в нее завороженно всматривался на протяжении всего обряда, клубясь неясного происхождения алчной чернотой в обрамляющих суженные зрачки потемневших радужках.
Однако застрявшей в мышеловке бедняжке хватило и одной беспечно брошенной им отрывистой фразы, чтобы вплоть до сжавшей в своих тисках желудок приступом тошноты — кессонной болезни — разом вынырнуть с самого дна Марианской впадины на поверхность, контужено смаргивая стремительно стянутую с лица траурную вуаль морока гипнотического. А ведь она почти закончила над ним корпеть: только и оставалась, что обработать область сильно ниже пупка, в районе так называемого пояса Аполлона…
Самую проблемную, так сказать.
— Не ожидал, что ты окажешься такой покладистой девочкой, Никки, — хищно ловит ее увлажненный непониманием, что он такое смел сморозить своим соблазнительно-терпким шепотком несмелый зырк кипуче-зыбкого дымчатого кварца:
— Думал, что станешь спорить с моими методами, свои порядки наводить — приятно удивлен оказался в итоге, надо сказать. — девственный обсидиан уст изгибает томно, каждое нарочито филигранно артикулированное слово цедя так настойчиво — чтобы точно его услышала.
Как… Он ее назвал?
Взбрыкнуть и загнанная в угол оседлая кобылка иногда может: праведный за подобную без приглашения на бал заявившуюся фамильярность гнев Николь был весьма знаком; никогда на короткой ноге с этим, пусть и весьма обаятельным — но все-таки засранцем не были, и на тебе… какое унизительное и пренебрежительное — «послушная малышка».
— Напомни-ка мне, когда это я выписывала тебе индульгенцию на то, чтобы так ко мне обращаться, а? — сварливо руки в боки уперла, и не подумав даже, что пропитанные чернилами осьминога кисти оставят на цвета бедра нимфы футболке несмываемые до скончания времен следы:
— С этого дня я для тебя исключительно мисс Уиверс, ясно? — подалась инстинктивно вперед, насупленным раззадоренным быком тонкие ноздри раздувая, чуть ли не на цыпочки вздыбившись.
Только бы выглядеть в моменте пылко извергаемой ей раздраженной тирады как можно более представительней.
Как-то так вышло, что и Том от крепко закушенных было удил не пожелал отступаться; почти лбами столкнулись, словно встретившиеся на горном серпантине два упертых барана.
— У-у-у, как мы завелись-то сразу — оскорбленная невинность прям… А вот Артуру ты почему-то, совсем другую песенку поешь… «Никки, детка, ты просто чудо». Интересно, — вспенились берега неспокойных океанов его яростью потопа вселенского:
— Ты была в курсе, что у нашего ветреного басиста девушка так-то в Англии осталась, когда решила к нему банным листом прилипнуть? К сведению, так, на будущее — за кручение шашней на рабочем месте я могу и увольнению твоему поспособствовать так-то… — то не прозрачная слюна на внутренней, по прежнему бледно-розовой изнанке уст скопилась; гремучника спровоцированного на укус гибель несущий яд.
Что? Нет, не так — «чего» с большой буквы «п»; он в своем уме вообще такой бред нести, ведь у нее с столь легким на подъем извечно-шебутным Третьим… почти с первых суток пребывания в качестве визажистки сложились исключительно панибратски-приятельские отношения, словно со своим в доску кузеном, с которым с самых пеленок удавалось хорошо ладить. «Что позволено Юпитеру, не позволено быку»; рядом с Арти Николь чувствовала себя настолько расслабленно-раскованной, что разрешала себе и некоторые вольности, в том числе — и лишенные всякого дополнительного подтекста объятия, сидения на коленках и исключительную фривольность устной формы общения их. Единственную проблему, которую так четко могла теперь обозначить, осознала, пусть и весьма поздновато, в том, что со стороны их с басистом пустые милости можно было понять превратно… Если влезть поперек батьки в не касающиеся его исключительно важной персоны обстоятельства.
Вот как этот извечно несправедливый к ней, враждебно настроенный, а теперь еще и в открытую угрожающий девушке сокращением полуголый желчный мудак смел. Потревоженный сдвигом литосферных плит мирно спящий вулкан соизволил от дремы своей вековой пробудиться: Вессел умело ее до ручки довел, выводя на лавового извержения взрыв истерики негодующей.
— Ну, в отличие от последнего козла с отсутствием элементарных навыков социализации, которого сейчас перед собой имею неудовольствие наблюдать, Арти знает, как новые знакомства заводить, — акульи зубки показала в кой-то веки, поддавая заточенной титановости обычно вкрадчиво-мягкому сопрано:
— Хоть это и не твое собачье дело, но с ним мы просто друзья — он мне как брат, ясно? — прищурилась так сардонически, ехидно в рожу вокалиста мрачно-ожидающую мстительно сплевывая болтающийся на кончике языка упрек:
— А может ты просто… Ревнуешь, а? — буркнула чуть ли не в самый стянутый стрункой нервной рот его — так близко теперь оказалась, благодаря катастрофической их коллизии.
— Ну да, раскусила, признаю: он только мой и ничей больше… Так что лапы прочь, ты, слабая на передок, маленькая зарвавшаяся сучка, — медленно процедил сквозь до скрипа сжатые клыки, полыхнув на поверхности ее обмельчавших от бешенства радужек сизым огнем демоническим.
Столь уверенно стелил, что доверчивая в своей простодушности Николь почти поверила Тому: на самую незначительную мили-секундочку, которая могла существовать во вселенной, потому что, дурочка тормознутая, насилу ухитрилась поймать за хвост так долго ускользающую от нее истину…
Отразившуюся на обернувшемся недвижимой маской фатального понимания лике ее столь отчетливо, что даже долговязый сукин сын двуличный это непоправимое изменение в ней уловил, стремясь тут же сгладить показавшиеся ему слишком острыми углы:
— Я же… пошутил просто, Никки, слушай, я, похоже… перегнул палку, ты изви-… — с запинками беспрестанными мямлит что-то несуразное.
Она больше его не слушает.
Потому что на все сто процентов знает, что Вессел тоже ее безнадежно, до жути прям хочет, быть может в той же доходящей до абсурда степени, сколь и Николь его. И как-то до того возмутительно обделенный ее вниманием топорщащий ткань трусов стояк мигом в кадр попал, как и вусмерть загнанного ишака издохлая одышка его флогистонная, снедающая уже почти дотянувшиеся до девичьего стана мужские клешни загребущие трясучка скованная. Словно ослепляющая непроницаемая пелена иллюзий рассеялась вокруг пребывающей до того в счастливом неведении девушки, во всей красе представляя и без того являющуюся неприглядной настоящую сущность едва уже сдерживающего себя от полного срыва крыши блудливой горячностью воспаленного мужчины.
«Ну ладно, поглядим… На какой манер ты запоешь про «служебные романы»… Когда я расставлю все на свои места».
Безнравственной сучке во время течки и поступать следовало исключительно по-скотски.
Как и мечталось — в русые волосы жесткие коротко стриженные его так приятно оказалось пятерней всей вцепиться, пока правая вжимается в кубики его до гранитности каменной напряженного пресса, да только все это были цветочки…
Химический, отдающий дешевой парфюмерией противно-горький привкус его сухих губ — вот, что занимал весь горизонт событий ее. Втаранилась безжалостно в оторопевшего от подобного поворота Вессела на всех порах, ничуть не заботясь о грубости собственных беспорядочных ласк: одним богатырским толчком вышедшего из берегов бурного потока горной реки снесло плотину до того бережно сдерживаемых на помешательства одержимость смахивающих неоднозначных чувств, что так неусыпно копила в себе; сорвалась с края, ухнув с головой в бездну, стоило только пятке ощутить влекущую к себе невесомость вселенской пустоты под ногой.
Утягивая Тома без права на спасение в самую раскрытую пасть исступленного безумия за собой: обвились вокруг талии мощные корни пут живых, сокращая и без того мизерное расстояние между плавящейся от поровну делимой тягуче-пряной страсти бренной плотью; ответил с ненасытной жадностью на варварский недо-поцелуй, сторицей возвращая Николь все неистовство ее, призывно размыкая врата собственных уст — приглашение было принято, скрепляясь узами вечной клятвы их слившихся по-французски иссушенных похотливой жаждой ртов, неуемно переплетающихся в биении сладострастной агонии языков.
Ее поясница втрескалась в хлипкое ребро гримировального столика, до только на дискомфорт ощутимой боли было плевать с высокой колокольни: ни в то выстраданное у вечности мгновение умопомрачения, когда каждый сантиметр его мускулистого, невероятно сильного, пышущего надежностью тела может на себе чувствовать, пока многообещающая твердость его волнительных габаритов эрекции упирается ей в живот, а собственная чуточку излишне пухлая ляжка, которую не преминула на него закинуть, настойчиво трется об его узкое жилистое бедро.
Вокалист пораженно, чуть ли не умоляюще на низких частотах взрыкивает, когда девушка смеет его в самом чувствительно-распаленном месте лапать, с ласковой осторожностью — в пику всей предыдущей дерзости нахрапистой — нежно поглаживая до упора налитый кровью член вверх-вниз прямо сквозь хлопок боксеров.
Неимоверно горячо пульсирующий, требующий немедленного сравнения с раскаленным металлическим прутом, которым одну так и нераскаявшуюся грешницу скоро будут тщательно и с расстановкой наказывать; внушительный, даже с некоторым перебором — от того и ассоциация с распутной пыткой так легко пришла Николь на ум.
Пока сама она уже битый час истекала столь обильно, что и прелюдии казались ныне излишними: ужасно чесалось (зудело между ног до неприятия) перейти сразу к главному, самому вкусному блюду.
Никки ведь так долго этого ждала.
— М-м-м, у тебя такой большой, Том, ах-х… Что твоя маленькая непослушная девочка даже и не знает, сможет ли уместить в себе его всего, — обольстительно шепчет с раболепным обожанием в самые припухшие ретивыми лобызаниями вновь обнажившиеся природной розовизной (всю краску уже умудрились подчистую сожрать) дрожащие губы его, ничтоже сумняшеся давя на самое больное в попытке окончательно выбить из колеи:
— Пожалуйста, она ведь так мечтает снова стать хорошей, м-м-ф… Трахни меня здесь и сейчас, умоляю-ю-ю… Папочка… — это был полный пока, вонзающийся отравленным кончиком под лопатки Томаса кинжал предательского коварства.
Отжав беспечно в пол педаль газа, ткнула одновременно во все известные ей кнопки, сторицей получая по заслугам — с наслаждением удовлетворенного довольства — за все свои шкодливые над ним издевательские проделки.
— Грязная, лицемерная и легкодоступная потаскушка, — шипит лихорадочно, грубо охаживая ее спину настойчивостью шершавых ладоней, опускаясь споро к упругости ее сочной, скрытой под бежевостью не слишком-то длинных спортивных шорт попки:
— Я думал, что ты меня так сильно невзлюбила, и потому постоянно этим своим нечитаемым чертовым настырным взглядом в мою сторону пялишься, будто со свету меня сжить хочешь, а ты, ты… — поперхнулся сбивчивостью потерянной разговора нити, неспособный более из себя ничего более членораздельней хриплых стонов выдавить.
Крючковатыми, до мраморности сильными пальцами в обе ягодицы вцепился, прежде чем с легкостью усадить ее на подзеркальник; похер, что на столешнице все еще были разложены принадлежащие Николь кисточки, спонжики и прочая безынтересный ему сейчас мелкий мусор.
И слабо брызнувшая прямо на пол от удара густая угольно-черная краска из неловко сброшенной подобным первобытным маневром со столика банки не смогла нисколько унять его воинственный раж.
Суматошное же телепание потревоженной дверной ручки же, на каждом рывке противно щелкающей, словно по ту сторону прячущийся неведомый еще вторженец никак не мог взять в толк, почему гримерка запертой была…
Опрокинутый на них обоих ушат ледяной воды перед тем, как их, в чем мать родила, посреди январской ночи на мороз выкинули, в сугробе поваляться — и тот не смог добиться настолько разрушительного эффекта над пауками в банке встрявшей трагикомической парочки, как эта попытка — вполне удавшаяся — развеять страстный угар едва установившейся между Никки и Томом плотской идиллии.
— Хэ-эй, Том, ты там? А то у нас тут проблемка нарисовалась… Нужно, чтобы ты поприсутствовал, — до нельзя знакомый, на редкость прокуренный сип, оттененный недавней, пусть и в легкой форме, претерпленной ангины принадлежал одному из членов технической команды, изо всех сил намекая на то, что времени у голубков уже не осталось.
Дернув досадливо вихрастой макушкой в сторону выхода, одними вновь ставшими неприветливыми жестами и немым, четко выводящим каждую беззвучную букву перебиранием губ обходящийся вокалист довольно красноречиво обозначил Николь ее место: «вали давай». Прежде чем позволить прорезаться своему хорошо-поставленному как ни в чем не бывало полноводной рекой бушующему баритону, подобрал с раздраженной поспешностью емкость с театральной краской, ставя «заплатки» на особенно потревоженные их с Никки беснованиями участки его расцвеченного неряшливыми смазанными пятнами голого торса:
— Да я почти уже закончил, скоро буду… Только что там у вас опять случилось-то? Опять с дымовой машиной проблемы? — нетерпеливо дернул рукавом второпях натягиваемой черного сатина давно не видящей утюга накидки своего сценического костюма — все никак впопыхах не мог руку в искомое отверстие просунуть.
Несмотря на все свое бахвальство, визажистка определенно сделала только хуже: настолько помятым и халтурно загримированным Вессел на ее памяти не выглядел еще никогда; словно вместо профессионального состава в выгребленной из давно потухшего костра березовой золе извалялся в подобии боевой ритуальной раскраски, и многочисленные отпечатки ее ладоней и пальцев ощущение только усиливали.
Сама она, впрочем, по уровню затрапезности недалеко от вокалиста ушла, о чем свидетельствовало собственное хмурое и усталое испачканное сажей отражение, множащееся в услужливо поблескивающих прямоугольных зеркалах столиков гримерки: только что вылезший из основательно прокоптившегося дымохода трубочист отдыхает.
И что теперь с ней будет… Как пить дать — уволят, раз уж не успели свое весьма грязное дельце провернуть до конца, стоит Тому качественно протрезветь, из окситоцинового запоя выйдя окончательно, как явный ненавистник интрижек на работе в его лице пожелает от такой неудобной, бельмом на глазу мельтешащей Никки избавиться.
— Нет, все еще хуже: один из усилителей — при перевозке опять кокнули, походу — приказал долго жить, а вместе с ним и часть системы медным тазом накрылась, включая проводку… Ребята там на скорую руку импровизируют с тем, что в клубе нашлось, ибо времени в обрез и до ближайшего магазина уже не успе-… — с открытым беспокойством зачастил Грег.
Сразу смекнувший, к чему все шло, Томас резко прервал мощным фонтаном брызжущую реплику на полуслове:
— Нужно будет еще одну проверку звука провести как минимум, ага, я понял. Дай только маску надеть, и я там… — а сам тянется к резинке боксеров, явно позабывший о том, что Николь все еще имела честь этапы его разоблачения во всех интересных деталях наблюдать…
Черт, он же под свободными штанами на сцене не носит ничего — и как раньше не догадалась об этом…
Отвернулась сконфуженно, с перебором во рвении принявшись распихивать свое добро по карманам профессиональной косметички, едва удержавшись от того, чтобы пропитанным сальным интересом зырком пасмурно-серым не мазнуть по всю неприглядную правду передающей бездушно отражающей поверхности перед самым носом ее.
— На, оботрись хоть перед тем, как на люди показаться, если не хочешь, чтобы все думали, что мы тут совсем не тем занимались — это полный пиздец. — через плечо, шлепнувшись не больно, но вместе с тем — весьма грубо, перекинулось небольшое махровое серое полотенце:
— У меня где-то тут еще влажные салфетки были, но их уж сама ищи. Поговорим как-нибудь… Потом. — в разрез намеку своему на скорое отбытие вцепился в девушку на какую-то долю секунды всей пятерней, к правой пунцовой от волнительного румянца щеке потянувшись, жарко, так злюще и угрожающе шепчущими губами чуть ли не к самой ушной раковине ее припадая:
— Ибо нам есть, о чем, смекаешь? С нетерпением жду нашей следующей встречи. Никки. — шелест раздуваемых пол накидки порывами созданного им самим в желании свалить подобру-поздорову сквозняка.
Молодецкий хлопок жалобно скрипнувшей двери в одном ритме скорбной тарантеллы с вздрогнувшими зябко покатыми женскими плечиками.
Николь определенно была в полной жопе.
******
На счастье ли, или на беду, но с явно вознамерившемся ее до поры до времени избегать вокалистом, у которого внезапно и своих важных дел оказалось невпроворот, мышкой крадущейся обернувшаяся визажистка так и не столкнулась до самого начала этого вечера выступления. С одной стороны поедом евшая ее истощавшая и без того скудоумный разум тревога не давала покоя, алкая скорейшей развязки неуклонно надвигающейся на нее низкими грозовыми тучами страшной, в отблески алых с золотом молний разодетой, как в пурпур шелка королевский, катастрофы, с другой… Безутешно хотелось, чтобы концерт, за которым завороженно наблюдала из-за кулис, никогда не кончался, и надо признать — львиная доля этого стремления была продиктована тем, как сильно она на самом деле любила их музыку и его такой манящий, по-ангельски пленительно-чистый, и вместе с тем — серой ям адских отдающий, соблазнительно-елейный голос, призывающий к себе так яро и требовательно, и вместе с тем — умеющий одним преисполненным тоски элегическим переливом закатанной по потерянной когда-то невинности панихиды пробить на горючие слезы… Приятным бонусом идущие по-мальчишески дерзкие, так сильно заводящие и без того экзальтированную толпу выходки на сцене лишь подливали масла и в без того ярко-пылающий огонь общего умопомешательства — сегодня, например, между куплетами The Summoning Вессел вознамерился Третьего со свету сжить, вместо нарочито-показушных поцелуев одаривая того едва не достигшим конечной цели дружеским пинком под зад, за что был немедленно вознагражден со стороны басиста гневливыми отбрыкиваниями неукрощенного мустанга. Неумелая попытка внезапного предательства с целью застать Арти врасплох закончилась для него ничем — не прошло и минуты, как снова переключил весь свой запал маниакальный на добросовестно удушаемый в кулаке ни в чем не повинный микрофон, филигранно выводя строчку за строчкой, не запыхавшись ничуть. Виду не подал никакого, даже если и знал, что она стояла там, рядом с собственным менеджером, Пейдж Беренджер, что тоже ни одного выступления не пропускала, располагаясь, что называется — в первых рядах вип-ложи только для своих, ака переминаясь с ноги на ногу на паперти подмостков, наблюдая за происходящим с не слишком удобного, далеко не все действо охватывающего ракурса. Чего Никки ожидала, впрочем — они были друг другу меньше, чем никем: неудавшимися случайными любовниками, так и не перешедшими черту физической близости, что не сулило в ближайшем будущем ничего, кроме вызванных крайне степенью неловкости проблем. Наверное, ей и самой стоило потихоньку сматывать удочки, озаботившись поиском новой подходящей вакансии… Потому что с горечью поняла, вот прямо в этот момент, несколько скептически наблюдая, как он на манер самца вороного крыла райской птицы в лишенных изящества па брачного танца бешено скачет, что умудрилась в этого мнительного и местами неуклюжего, ядовитого на язык придурка влюбиться — не одним плотским влечением был завязан на незавидной судьбе их недо-отношений гордиев узел. Глупость несусветная: ей только кажется, что он как-то по-особенному знойно, с хриплой очаровательной пикантностью, словно бы ей предназначая, в этот раз фразу: «…Or maybe make a good girl bad» выплюнул, а наивное сердце в груди все равно пораженно йокает, так, как никогда раньше не смело; Николь не знает его настоящего совершенно — все эти месяцы другой идиотией была оккупирована, а именно — упрочнением в ложной уверенности, что он ее ненавидит люто, не имеет понятия ни малейшего, что за дикие звери у него самого там под слоем черноты матовой и кажущейся в бледности своей почти прозрачной тонкой кожей прячутся. «А что ты на самом деле ко мне чувствуешь, Том»…******
— …не-е-ет, никуда ты не пойдешь, стой, да погоди же ты, у-у-у, дурочка… — пыхтит разъяренно ей в спину, не стесняясь ни в выражениях, ни в громогласности выкрученного чуть ли не до крика рыка низкочастотного — похер, пусть все слышат. Стоило последним нотам отгреметь, как запах жаренного прозорливо учуявшая Николь попыталась с места преступления смыться, но в этот раз словно бы шестым чувством уловивший ее пораженческие настроения в прескверном расположении духа находящийся Вессел сухой из воды выйти девушке не позволил; как с цепи сорвавшись, откланявшись наскоро и презрев все правила приличия, за ней припустил, догоняя с той легкостью, с которой сорвавшийся с места пущенной из тугого лука стрелой гепард настигает охваченную за свою жизнь страхом кривоногую антилопу. Запястьем ее наскоро овладев, вместо того, чтобы остановить, уже за собой просто в другую сторону, в глубину технических помещений уволок, будто в темноту собственной пещеры на манер схватившего добычу спрятавшегося в расщелине между укрытых кораллами рифов осьминога. — Когда снова окажемся в Лондоне, ты пишешь заявление по собственному, ясно? — через плечо в нее — как подобранным с обочины увесистым куском щебня сколотым — бросает отрывисто ни чем иным, как приказом безапелляционным являющейся строгой нотацией. — Не беспокойся: я в курсе уже, что ты хочешь от меня избавиться и желания с вашей командой работать ты мне напрочь отбил — можешь подавиться своей победой, мудак… — Никки пытается вырваться, непрошенные слезы кислотой разъедающей веки обиды то и дело сглатывая. Но тщетно, лишь туже оковы по паучьи цепких пальцев браслетом наручников сжались. — Нихера ты не понимаешь, и того, что я сейчас на сделку со своей собственной совестью иду — тоже, ну, погоди: такое тебе устрою еще, что… — сквозь зубы фильтрует хрипло и надсадно, со зловещей торжественностью, будто собираясь быть для Никки этим вечером палачом. Хочет еще что-то добавить, да снова некстати попавшийся на пути Грэг черным котом перебежавший дорогу — сегодня быть третьей палкой в колесах ему, похоже, было на роду написано — соизволил поинтересоваться, что случилось и куда это они, взмыленные и всклоченные, спешат. — Трахаться будем, — взлаял изголодавшейся по ещё живой плоти уставшей от гнилостной падали гиеной в ответ Вессел, оставляя в полной прострации не только техника, но и хвостиком за ним едва поспевающую Николь. Это только стереотипы, что мужики презирают сплетни — уже через какие-то жалкие минут тридцать всей команде будут известны мельчайшие скабрезные подробности внезапной неожиданной перемены Тома с ней отношений, которому, похоже, сейчас было немножечко начхать на все и всех, кроме самой, разом передумавшей рыдать девушки. Пунктом назначения избирает явно заранее подсмотренную им кладовку, которой пользовались местные уборщицы, в кою он бесцеремонно Никки и впихивает, пропуская перед собой — все и без того крохотное пространство занимали доверху забитые разными чистящими средствами металлические полки, выделяющие волком смотрящим друг на друга тяжело дышащим мужчине и женщине лишь небольшой открытый пятачок кафельного пола. Такой крохотный, что запершийся изнутри на неизвестно, откуда вытащенный и где стащенный ключ, Том не имеет иного выбора, кроме как Николь к себе прижимать, нависая над ней на манер неуклонно клонящейся к земле, в траур облаченной пизанской башней. Девушка пытается что-то пролепетать взволнованно, но поганый, такой маняще-сладостный рот ей тотчас же затыкают далеко и надолго. — Помолчи чуток, — рычит в приоткрытые дрожащие полные алые губы, опаляя адским жаром спертого дыхания, с такой всеобъемлющей ненавистью, что кажется — одним этим свирепым наветом в угольки тлеющие ее тотчас же на месте испепелит. Припадает к ней жаждуще, как к забвение милосердное сулящему подземному источнику — прохладным водам озера Леты, царапая в порыве любовной горячки выпущенными клыками нежную кожу, когда прикусывает собственнически, словно в попытке Никки — уст ее вожделенных — особенный, ни на что не похожий вкус как можно полнее в себя вобрать. Контраст безучастной холодности полимерной маски и прямо-таки жгучая воспаленность обсидианом умасленной кожи его путает и без того замутненное сознание, заставляя хотеть еще — больше, всего, что он может ей дать. И все же, словно бы утоливший на время дикую, пожирающую его изнутри нужду, Вессел находит в себе силы на мгновение отстраниться, обретя на краткую долю секунды — словно завидев солнцем напитанный голубизны просвет между укрывающий низкое небо до самой линии горизонта серых облаков мрачных — трезвость ума. С позвякиванием предупредительным связка ключей ложиться на одну из боковых полок, ту самую, до которой Николь было бы легко дотянуться: — Прости, я что-то совсем… Не в себе. Это так неправильно — я не должен, но ты… Сука, ты сводишь меня с ума — весь этот долбаный сет я чувствовал на себе твой долбанный взгляд, как ты меня им раздеваешь буквально, вот, смотри, — вспотевшей ладошкой ее стылой накрыл в грубом жесте собственный пах, давая во всей красе ощутить давно уже мучавшее его дикое возбуждение: — До чего ты меня доводишь одним своим рядом присутствием, вынуждая топтаться на горле всех моих принципов моральных — я настолько сильно тебя хочу, Никки, веришь… И это было взаимно; боже — там Вессел был напряжен даже больше, чем несколько часов назад в гримерке, от одного соприкосновения с ее трясучкой нервной охваченной кистью подневольный рефлекторным сокращениям мышц член Тома приглашающе дернулся, словно бы благодаря пробегающей между парочкой сладострастной статике отдаваясь ноющим капризным томлением у Николь внизу живота. Отпустил резко, попятившись, будто бы в богобоязненном ужасе прозрения краткого, тающего в потоках ультрафиолета айсберга хребтом врезаясь в фанерную панель двери, горбясь теперь умоляюще почти — девушка не могла разглядеть в глухих прорезях маски выражения впившихся в нее темных очей его, только почувствовать — смотрит немигающе и как-то затравленно почти. — Если я тебя неправильно понял и сделал что-то не так, не дай бог напугал даже, если ты этого не желаешь… Ты можешь открыть замок и уйти — в любой момент, слышишь? Я тебя против воли не держу и никогда не стал бы, просто… — мямлит потерянно и почти жалобно, будто это не он еще недавно пытался ее без всяких сантиментов чуть ли не силой (по прежнему понарошку) взять. Затихнув совсем, она навострила ушки, интуитивно понимая: сейчас Вессел скажет что-то, чего она так давно мечтала от него услышать. Выдержав тактичную паузу, предназначенную побудить ее на дальнейшие действия, если таковые последуют, но так и не обнаружив в ней ни малейшего признака протеста, Том осмелился вновь продолжить: — Это, эм… Будешь моей девушкой? Я также не ищу… случайных связей, и если это все, что тебе от меня нужно, то лучше бы те-, — осекся на полуслове, ибо коварно бросившаяся ему на шею, сияющая восторгом, аки медяк отполированный, Николь расставила все точки над «и». Серией ласковых беглых поцелуев, которыми суматошно осыпала его лицо, включая и маску, прежде чем едва слышно выдохнуть воодушевленное «да», навечно клеймя его горько-химические на язык тонкие губы своими. — Хорошо, хорошо, тогда… — безропотно захлебываясь ее плещущей через край нежностью, Вессел счастливо отпустил себя наконец на волю. Все свои самые темные, неутолимые и низменные позывы овладеть Никки полностью и бесповоротно. «Готовься, моя своенравная и дрянная девчонка». Кого-то сейчас будут любовно, со знанием дела своего развратного за все хорошее и от всего плохого по всей справедливости карать. И ему сказочно повезло, что после их судьбоносного свидания в гримерке она решила сменить загаженные краской для тела шорты юбкой. Но прежде… Выудил на ощупь, не прерывая их с потом и кровью выстраданного искомого бренной плоти контакта, из правого высокого голенища таби (карманов на парадной «форме» отродясь не имелось), новехонькую невскрытую еще пачку презервативов, которую с собой таскал сам не зная, зачем (ага, потому что понятно, какого направления чаяния по отношению к одной надоедливой особе покоя не давали), шлепая ее на ближайшую плоскую поверхность, какая под руку подвернулась. Было бы очень комично, если бы упаковка во время его танцев обрядовых наружу выпала, но в этом плане Вессела пронесло: не хватало потом еще в соц-сетях читать комментарии о том, что кому-то из фанаток она ровнехонько в руки прилетела и теперь та считает, что это был знак свыше и ей предстоит стать их, всех четверых и одновременно — почетной группи. Под протестующие визги Николь, вызванные шоком неожиданности подобного смелого маневра в воздух ее поднял, вынуждая девушку на талии ноги свои скрестить, одновременно с этим в попытке удержаться на нем обвиваясь цепкой удавкой вокруг шеи его. Засмеялся тихо и незлобиво, с расслабленной, медом по венам разливающейся теплотой: — Не бойся, не уроню: тут так-то и падать некуда, лучше помоги-ка мне… Упрись спиной в шкаф, и, ну… — толкнулся бедрами поступательно, давая понять наглядно, что от нее хочет: — Если надеешься почувствовать мой такой замечательный, огромный и крепкий пенис в себе — твои слова, заметь, придется немного ручками поработать. — муркнул примирительно в ее лебединую шейку, чернотой напомаженных уст вытаптывая влажную смоляную дорожку вдоль пульсирующей венки яремной. Проехался бугром нешуточной эрекции по и без того тесно прижатой — благодаря позиции — к его паху женской промежности, скрытой нежной тканью основательно так подмоченной заметным возбуждением трусиков, выжимая из Никки сдавленный, чуточку плаксивый ох. — М-м-м, ты мог бы и сам это сделать, — плавясь под негой с трепетом бабочки крыльев сравнимых невесомых поцелуев, его малышка ворчит умилительно, своенравно дуя ноющие от его напористости сочные губки. И тем не менее — она покладисто шуршит пластиком покрывающей коробку обертки, извлекая из нее спрятанное в запаянный фольгированный кармашек средство защиты. — Не заинтересован, ибо чужие — твои — прикосновения… М-мф-мф, вот так, хорошая девочка, чувствовать… гораздо… при…приятней, — заходится серией одобрительных, с хрипотцой эротичной, насыщенных удовольствием стонов вокалист. Из оков безразмерных штанов его монолитный стояк наконец высвободив, до самого сладкого дорвавшись, Николь предпочитает, коварства женского преисполнившись, лукаво столь интересующий ее детородный орган сперва со знанием дела обласкать, в резвом темпе надрачивая, сжимая и ослабляя напор в тех разной чувствительности точках, которого подобного обращения требовали; у корня чем туже, тем лучше, скользить по стволу без напряжения сильного, осторожней с уздечкой, и особое внимание — аккуратной чуть розовой головке. Переборщила с усердием немного: протестующе промычав что-то напоминающее «достаточно», в назидание ей Том прикусывает предплечье Никки под саундтрек ее пораженного, но тем не менее — радостно-довольного всхлипа в районе правой ключицы, так, чтобы оставить после себя пунктира от зубов заметного след: «не заигрывайся». Кончить раньше времени, не удовлетворив своей девушки, от одного лишь петтинга, пусть и головокружительно-шикарного, Вессела не прельщало от слова «совсем». «Зализывает» бережно им самим нанесенные «раны», развязно смакуя солоноватость свежей горячечной испарины, обеими ноздрями довольно втягивая в себя ее естественный, с пикантными нотками мускуса, будоражащий и без того распаленное воображение аромат, от которого бегущее по кровеносным сосудам красное вино закипает пряным, тягуче-приторным глинтвейном — так меньше фокусируешься на холодной скользкости деликатно и обстоятельно раскатываемой сверху вниз по его члену хорошо смазанной резинки: даже с изрядно подслащенной пилюлей ощущение было не из комфортных — вот и готово. Далее Том мог бы еще Никки от души помучить — заставить подобострастно умолять о продолжении и называть «папочкой» и «хозяином», сумел бы довести до полного, с истерику плачущую перетекающего исступления предварительными ласками — и ей бы все эти изыски наверняка тоже понравились, правда вот… Сам уже ни о чем, кроме как о ее влажной киске и первичной потребности стать с ней единым думать не мог: вынуждая девочку свою гибко выгнуться по-кошачьи, в полки упираться локтями и цепляться хваткой мертвой в их ребра, приподнял ее одной, по прежнему под попкой примостившейся рукой, наспех сдвигая в сторону перемычку ее нижнего белья, чтобы, прижимаясь самой мужественностью своей к распаленному входу во влагалище, в финале всей этой идиотской двухмесячной беготни от друг друга посвященной эпопеи одним плавным толчком… Позволить не умеющей терпеть упрямице поступательным покачиванием крутых бедер насадиться почти что во всю длину. — Ах-х, Том, да, да, как же, ах, здорово, черт, черт, прошу — не останавливайся, — с упоением беспутным воет Никки без капли стеснения во весь свой мелодичный сопрано, пока он, Вессел… Определенно под смазанными пятнами ритуальной краски оставляя нажимом подушечек сильным синяки на ее пояснице, ритмично с неуемной энергией жестко втрахивается в ее истосковавшееся по его пенису ненасытное лоно, каждый новый выпад завершая надсадным болезненным шипением через клыки, ибо похабно частым фрикциям подмахивающая Николь делала и без того глубокое проникновение несколько самоистязательным для них обоих; так то и ему чувствительной головкой в самое преддверие шейки матки врезаться в виду не совсем совместимых габаритов было не особенно-то сладко, учитывая, что оставшуюся примерно четверть еще детородной плоти уже некуда было вмещать. Чуть ли не скачет на нем, ретивая, побуждая шальные мысли о том, что наездница из нее выйдет отличная — надо как-нибудь в другой раз попробовать, раз уж времени на секс у них теперь будет — вагон и маленькая тележка. Может, в следующем по списку мотеле удастся сменить два одноместных номера на один, но с большой удобной кроватью, м-м-м… — Послушай, уф-ф, черт, какая же ты узкая, у-ух, Никки, — потливостью отмеченным широким лбом под скорлупой маски уперся в ее, облепленный прядями подмокшей темной челки, заискивающе заглядывая с почти щенячьей надеждой в ее огромные, заболоченные похотью, словно укрытая густым мглистым туманом сонная лощина, серые очи в окружении пушистых прямых ресниц: — А что ты ко мне чувствуешь? — замедлился ощутимо, обращая довольно резвую еблю приносящей тихое блаженство практикой более медитативно-размеренной, которую еще предпочитают называть «заниматься любовью». Пусть даже в его голове — и сердце — не только подобную вкрадчивую нежную пытку измором, которую, кажется, можно было в бесконечность растянуть, пока маленькой смертью обернувшаяся нирвана шорами непроницаемыми не застелет взор; все, от начала и до конца, что между ними в глухих стенах чулана этого происходило, иначе, как термином этим несколько избитым обозначить было нельзя. — Ах-х, о чем ты…? Ну Т-то-, папочка, умоляю — еще, быстрее, я хочу… — непонимающе хнычет, словно конфетку у нее, такой сладкое обожающей отобрали. — Что. — выскользнул почти полностью, чтобы совершить требовательный толчок. —Ты. — и снова. — Ко мне. — опять. — Чувствуешь, Николь Розалинда Уиверс, а? — сколько сил душевных — и физических ему потребовалось на то, чтобы в этот раз полностью удержаться от «погружения», выжидая, когда до нее наконец дойдет. Даже самой двигаться не позволял больше, вынуждая выдавить из себя явно нелегко ей давшееся, но такое необходимое ему сейчас признание. — Я… я… тебя люблю, Том, хоть ты тот еще распоследний мудак, ну, доволен? — покраснев, аки рак ошпаренный, аж зажмурилась страдальчески, вся в комочек сжавшись от опалившего ее всеочищающего пламени смущения. Забавная — значит с едва (ладно, мало-) знакомым левым мужиком совокупляться ей было в кайф и смертный грех нимб не жал, а как возлюбленному в нежных чувствах распыляться — так это мы сразу обращаемся воплощением подлинной невинности. — Ох-х, вполне, моя милая, — дал ей то, чего так желала, и, будем честны — чего сам алкал беззаветно, переходя на избранный ими обоими прямо-таки невыносимый темп, вдалбливаясь в самую суть ее так быстро, как только мог: — Это… м-мф, не было… р-р-р, сложно, правда? Хорошая, а, черт, я, кажется, почти уже… Дево… чка… — предчувствуя неизбежность развязки, нашарил теплоту ее податливого рта и упругость отвечающего на каждую ласку игривого язычка — несколько излишне от переизбытка слюны небрежный поцелуй положил конец его преисполненному бахвальства балабольству. Все, что осталось — а капелла из задушенных порывистых мятущихся стонов, влажное срамное хлюпанье их неустанно совокупляющихся тел, мерное позвякивание многочисленных укрывающих его широкую грудь и взмыленный неуемными скачками пресс позолоченных цепей и протестующий скрип тонких металлических пластин полок, на которыми ныне совершалось это форменное издевательское насилие. Вессел терпел, сколько мог, сдерживался из последних сил, то и дело возвращаясь в колею заданного ритма, из которого так часто выбиваться стал — и достойным вознаграждением ему послужила охватившее все наэлектризованное окаменевшее в его надежных объятиях девичье холеное тело оргазменная дрожь — тут же и сам до постыдности обильно кончил, одновременно с ней почти, ухнув с самой Эвереста вершины, стоило мышцам ее влагалища пенис в своих тисках необычайно плотно сжать. Как-то так вышло, что оба осели на пол растерявшим всякую форму выдохшемся сосредоточием подлинного удовлетворения, затрагивающего разом и бренное, и нетленное, тесно обжимаясь теперь по-новому, так, как обычно делают растворившиеся в друг друге целиком и полностью до тошноты влюбленные в друг друга парочки, и мягкость ее прижатой к самому постыдно обнаженному сердцу его щеки было лучше всего, что он за последние лет десять испытывал. Разнузданный и дикий секс, впрочем, тоже был вполне ничего. — Том, а ты… ко мне… — тянет не смело ему в солнечное сплетение, перебирая рассеяно в безнадежно измазанных его углем пальчиках звенья одного из многочисленных Вессела украшений. — А ты как думаешь? — ухмыляется одними уголками уст хитренько скорее для самого себя — она не видит, впрочем, по интонациям мажорным все равно может подтрунивание его уловить. — Томас. — предупредительно львицей на него взрыкивает — и так умеет, поглядите-ка. Столько еще о ней узнать предстоит — уже ждет-не дождется. Вокалист хмыкает сыто, заигрывая с соблазнительной идеей о том, чтобы как следует Никки еще подразнить, намекнуть, что его благосклонность еще заслужить надо, расписываясь бессрочно в приписываемом ему девушкой мудачестве, но… Делать этого не станет — пусть будет разовым исключением, раз уж… Чувствовал себя настолько сейчас счастливым. — Я тоже люблю тебя, крошка. — чмокает в всклоченную, светло-каштановую макушку, лениво мимоходом отмечая для себя, что даже запах ее шампуня — скромная лаванда — ему тоже очень даже по вкусу был.
