Короткий век и долгие прелюдии

В первый раз, когда напарник от усталости буквально вырубается у него на столе, Артём не возражает. Он прекрасно видит и знает, как выматывают Андрея вся эта беготня, постоянное спасение кое-чьей не-будем-называть-имён задницы и особенно эмоциональные переживания. Артём ничем не может его успокоить. Конечно, потому что расслабляться сейчас опасно, а не потому что ему втайне нравится чужое пристальное внимание и активное участие в своей повседневности. Надо признать: Андрей быстро стал неотъемлемой частью его жизни. И пусть он не золотой червонец, чтобы всем нравиться, Артём к нему искренне привязался. В этом, возможно, и заключалась главная причина, по которой нельзя было вот так просто раскрыть все карты: Андрей может оказаться в опасности. Да, в гораздо большей, чем уже есть. Пока они по уши в дерьме, еще можно как-то выкарабкаться, но для зарытых глубоко в землю дороги назад уже не будет, и Артём себе не простит, если одним из них станет Андрей. Он просто не заслуживает этого. Именно поэтому Артём, аккуратно набросив на мирно посапывающего напарника его же небрежно оставленную на диване куртку, как можно тише покидает личные апартаменты.  Во второй раз предсказуемая «отключка» мокрого после дождя и разморенного горячим чаем напарника Артёма немного смущает. Смущает не столько сам факт, сколько собственная реакция на него. Почему-то теперь Артём не может просто уйти. Как будто неловко накинутого «покрывала» вдруг становится мало, его тело на долю секунды замирает в нерешительности. Взгляд мимоходом пробегается по расслабленным в тёплом свете настольной лампы приятным чертам, подсвеченным ею длинным ресницам, выразительному профилю, сминающему свежие черновики. В голову приходит шальная мысль, что так они ему нравятся гораздо больше. А потом Артём моргает. Магия момента мгновенно улетучивается, и зависшая на полпути рука неловко разрезает воздух.  Когда Артём, поддавшись порыву, таки опускает ладонь на плечо, собираясь украдкой насладиться чужим теплом, его ловят, действительно прям как вора на месте преступления. Он пытается вырваться, но железная хватка на запястье от этого только усиливается. — Ну куда ты опять собрался в такую темень? Останься.  Приятный баритон звучит хрипло ото сна и оттого особенно ласково. Артёму кажется, он даже улавливает в его мелодичных звуках что-то похожее на заботу, но быстро отметает эту мысль. Когда кажется, креститься надо. Ну если ты, конечно, когда-то верующим был. А если не был, в такие моменты впору об этом пожалеть. — У меня дела. — Подождут твои дела до завтра. Останься. И если собственным ушам Артём не поверил, то чужим чернющим умоляющим глазам – ещё как. Они не оставили ему и шанса капитулировать.  — Знаешь, говорят, любовь живет три года.  А ещё – что правду говорить легко и приятно.  — Это Вы к чему?  В уме Артем уже держал фирменное «а ты?», на языке вертел бесчисленное множество колких, язвительных, равных по своему остроумию ответов, но вырвалось у него в итоге совершенно другое. — Проверим?  Это был третий и последний раз. Последний, потому что потом они оба, как нормальные, насколько это вообще возможно в их случае, люди, спали на кровати, Артём – без зазрения совести обнимая уже по праву принадлежащее ему тело, и главное – оба наконец-то выспались.