The Nightingale

      Рейра ненавидела ручку, а ручка ненавидела Рейру, а бумаги с наполовину написанными словами — худшие зрители в мире, настолько, что ей просто хотелось выбросить всё это в мусорное ведро, свернуться калачиком на кровати и забыть о том, что она певица, навсегда, потому что это не должно быть так сложно. Ведь песня должна была быть написана ещё несколько дней назад, если она хотела, чтобы у них было достаточно материала для диска; и потому что завтра же Такуми будет не в себе, если у них всё ещё не будет хотя бы первого куплета и припева. У них есть такие вещи, как сроки, концерты и продажи синглов, о которых нужно беспокоиться, и у них нет времени ждать таких переменчивых вещей, как вдохновение.       Но Рейра ненавидела деловую сторону пения почти так же сильно, как и ручку, поэтому она закрыла глаза и старалась не думать об этом. Она должна думать не об этом. Она должна думать о мелодии. Думать о песне. Думать о том, как пальцы Рена перебирали струны гитары, и это снова такая прекрасная композиция, а она того не стоила. Да и стоила ли вообще? Но «Trapnest» её единственный дом и её сердце, а весь остальной мир — пещера, полная теней, и стоит ей сделать хоть шаг наружу, и её непременно съедят волки.       Не то чтобы они позволяли ей заходить так далеко. Даже Наоки с его глупой улыбкой и бутылочками краски для светлых волос на раковине в их общей ванной всегда обязательно спрашивал, куда она планировала пойти, надолго ли и не хочет ли вызвать такси?       Иногда ей хотелось сказать: «У меня тоже есть ноги», но она просто улыбалась и отвечала: «Нет, спасибо», потому что он делал это из заботы, и она тоже это знала. Они все заботились о ней. И знала, что она ничего из этого не стоила — не Рейра, чёрт возьми, нет! Только её голос имел какую-то ценность, и этого достаточно, если это означало, что её существование чего-то стоило. Чего-нибудь.       Если бы только она могла положить свой голос в маленькую коробочку, держать его под замком, чтобы он навсегда остался таким прекрасным; если бы только она была сделана из дерева и металла, как соловей с часовым механизмом у кровати императора (и вообще, какой смысл в сказках? Это всего лишь мечты, иллюзии и ложь, которые когда-нибудь всплывут на поверхность, когда ты отрастишь косички, получишь свой первый поцелуй и своё первое разбитое сердце). Если бы только она была довольна тем, что осталась в своей клетке.       Но в таком маленьком пространстве нет места для творчества, и даже бумага в эти дни казалась ей железными прутьями. Поездка в то утро снова была сопряжена с трениями, потому что Такуми не мог начать аранжировку, если у неё ещё не было текста, а запись уже была назначена на конец недели.       — Рен, разве ты не можешь написать текст? — она просила, но в её голосе звучал и намёк на серьёзность, и она искренне надеялась, что он это заметит. К её огорчению, гитарист просто посмотрел на неё так, словно у неё на голове выросли цветы.       — Нет, — он прикурил сигарету и рассмеялся. — У меня плохо со словами.       — Не сходи с ума, Рейра, — вздохнул Такуми. — Если ты не можешь их написать, то хотя бы спроси меня.       — Да, господин, — ответила она, изо всех сил подражая роботу. Затем она поняла, что сказала и запаниковала. — Подожди! Нет! Ты не можешь их написать, Такуми! Твои холодные слова заставят всех девушек плакать! — они все уставились на неё, а она в ответ растерянно смотрела на них. — По крайней мере, дайте мне ещё одну ночь?       Рен и Наоки разразились хохотом, и даже Мари пришлось подавить смешок. Такуми раздражённо поднял бровь, но лишь прикурил свою сигарету и отвернулся к окну.       — Вы все сумасшедшие. Давай проведи ещё одну ночь. Но знаешь, Рейра... — из его отражения в окне она увидела, как он в задумчивости приложил пальцы к губам, немного приглушив голос. — Даже если бы ты пела только чепуху или «ла-ла-ла», это всё равно был бы самый прекрасный звук в мире.       Рейра ненавидела слёзы, падающие на бумагу и стирающие скудные тексты, которые начали пробиваться наружу, робкие и неловкие, как у четырёхлетних детей в первый день в детском саду. Её собственный первый день был ужасен: она не могла ответить ни на один вопрос воспитателя, мальчики называли её глупой и дразнили, а девочки просто отворачивались и не обращали на неё внимания. Она ненавидела это выражение в их глазах — непонимание, счастье от её страданий. Почему люди так радовались, когда другие страдали?       А если бы его не было рядом.       Но она ненавидела его образ, отталкивающий от неё того мальчика, ненавидела ярость в его глазах (тогда ещё таких огромных!); ненавидела того, кто заставил её влюбиться, кто заставлял её влюбляться каждый день, настолько, что сердце сгорало, пока не взрывалось от неправильного использования. Она ненавидела любовь. И точка.       Любовь ненавидела её почти так же сильно, как и ручка. Но она должна работать сейчас же, иначе он напишет их следующий сингл, и когда он выйдет на радио, у девушек по всей Японии будут разбиты сердца, и разве она не знала об этом? Какие слова он напишет для этой мелодии, этого скромного набора аккордов и гамм, который Рен предлагал превратить в их следующую "великолепную песню"? Что знал этот человек, кроме работы? Знал ли он обо всех нежных сердцах, которые держал в своих немилосердных, грязных и холодных руках? Думал ли он когда-нибудь о Сумике-тян или о своих бедных девочках в Лондоне, цепляющихся за обещание следующего раза?       Возможно, он думал только о её голосе.       Это должно было бы сделать её счастливой, но почему-то не делало.       Однажды она спросила его об этом. За окном студии бушевала гроза, и все они были в мрачном настроении.       — А что, если я перестану петь? — она была зла, устала от того, что её постоянно подгоняли, как машину, в которой слишком мало смазки, устала быть усталой, устала знать, что она хороша лишь настолько, насколько её может сделать горло. — Чего бы я стоила? — вопрос эхом отразился от звуконепроницаемых стен ещё долго после того, как он был задан. Такуми даже не взглянул на неё — он полностью проигнорировал её и просто сел на диван, возившись с нотами перед собой.       Тишина длилась, казалось, целую вечность, даже когда Наоки начал похрапывать где-то на заднем плане, а Рен незаметно перевернул страницу в последнем журнале «Jump». В конце концов Такуми встал и начал выходить из комнаты. Она схватила его за рукав.       — Такуми! — он оттолкнул её, но не грубо, движение было на удивление нежным. Он вышел на улицу, а она села рядом с Реном, обхватив руками колени, чтобы они перестали дрожать.       Он не вернулся. Мари нервно предложила закончить запись на следующий день. Когда Рейра выглянула в окно в тот день, она увидела его на ступеньках возле парковки с незажжённой сигаретой во рту, а по его лицу, словно слёзы, струился дождь.       Больше она никогда не поднимала эту тему.       — Знаешь, почему я назвал группу «Trapnest»? Потому что твоя песня — это место, откуда люди не могут выбраться, место, где они будут в ловушке твоего голоса. Навсегда.       Она не хочет писать об этой душевной боли, но это единственный источник, который у неё есть, единственный источник, который не иссяк внутри неё, не опустел, как всё остальное, как деньги в её кошельке, радость в её улыбке и надежда, которую она так хотела отдать другим (поскольку сама не может иметь ничего). Она не хотела писать об этом человеке, об этом демоне, об этой клетке с тёмными волосами и холодными глазами и самым чёрствым сердцем в мире. Она не хотела писать о том, как попала в ловушку собственного голоса, в собственное гнездо, в крепость одиночества, приглушённых чувств и болезненных мыслей.       Почему ты поёшь?       Потому что это единственный способ жить, который я знаю.       Иногда Рейра ненавидела жизнь.       Но сегодня её единственный враг — ручка, а точнее, бумага (так это всё время была бумага!), на которую она набрасывалась с новой яростью. Она ставила на паузу прекрасную мелодию Рена и пыталась, пыталась, пыталась. Она пела с отчаянием, пела с одиночеством, пела единственным известным ей способом, как будто от этого зависело сердцебиение, как будто от этого зависело её существование, а оно зависело, ох как зависело, и для всего этого не хватало чернил и бумаги — не хватало, никогда не хватало. Из окон отеля пробивалось солнце, и оно, как радуга, прорезало призмы (которые на самом деле являлись слезами) в её глазах, и наконец-то всё готово.       Не зря все их синглы — это песни о любви. (И не только потому, что они хорошо продавались).       В тот день она вручала песню Такуми в микроавтобусе, широко улыбаясь и надевая самые большие очки в своём гардеробе (потому что она не хотела, чтобы кто-то заметил её опухшие глаза). Он просматривал страницу с безразличным выражением лица, но когда возвращал её ей, то улыбался той самой нежной улыбкой (о да, она тоже это ненавидела) и говорил:       — Мне нравится. Это замечательно.       В груди у неё завязывался сложный узел, и всё сжималось внутри, вся эта тяжёлая работа и боль ради короткой фразы благодарности, и это того стоило, это всё того стоило. Неважно, сколько лет она потратила впустую, лелея эту маленькую болячку; неважно, сколько лет, как она знала, ещё потратит. По крайней мере, легче писать, когда сердце разбито (а в её случае это может быть навсегда). Похоже, это единственный случай, когда боги музыки проявляли хоть какое-то сочувствие. И это нормально. В конце концов, когда Рейра не занята ненавистью к этим безликим идолам, она проводила время, ненавидя себя.