"Не знаю"

      Она не отсылает ей в офис букетов и не готовит, не делает глупых подарков и не пишет пошлости в сообщениях, зато снимает ролики теперь у них на кухне и спит рядом, мирно посапывая, пока Архипова читает книгу, натянув на переносицу смешные безоправные очки.         Думает, что оправа уродует, а без нее никто не замечает подвоха, но все это не так, поэтому Юля не упускает возможности хихикнуть при виде забранных заколкой волос, задумчивого лица и книги, устроенной на согнутых коленях, хоть и больше всего ее смешат эти очки, которых Мария жутко стесняется.  Юля хихикает и получает легкий глухой шлепок по ноге, укрытой толстым одеялом.       Еще Мария иногда поздно приходит домой: у нее очень клеркская, на самом деле, работа.       Задерживается она потому, что не любит работать днем, а за выслугу лет получила много привилегий, частью которых является плавающий график. Вот поэтому она не делает толком ничего в первой половине дня, но к 19:00, ментально пробудившись, начинает ленно пролистывать дела, к ним вложения и дополнения. Вся эта полутраурная процессия к двенадцати ночи превращается в азарт: «Еще страничка. До 245й дочитаю и все. Осталось 100 до ровно середины. 58 до круглого числа».       Пожалуй, перфекционизм концентрируется не только в ее укладке и контуре губ, но и в образе мышления.       Сегодня она вышла из офиса в 00:56 и жутко расстроилась от этого. Села в такси в 1:02 и дверь квартиры открыла в 1:23. Все как-то не так.               Юля подскочила с кровати, будто не ждала никого. Испуганно озираясь по сторонам.  Тревожный сон преследует журналистку со второго курса. С того самого момента, как ее отправили на практику в политический отдел местной газеты. С задатками «независимой» она часто получала выговоры от начальства и угрозы от начальства всех начальств. Пришлось научиться «контролировать свои безусловные рефлексы и тренировать условные».       В этом с Архиповой они сошлись идеально. Та тоже подрывалась при любом шорохе, но чаще — от страха задохнуться и умереть во сне. Всему виной романтизированные панические атаки.        Нихрена это не романтично. Ни для Марии, ни для Пчелкиной, так непростительно быстро приноровившейся к этому ее состоянию. Девушка знала, как именно нужно прижимать к себе трясущееся тело, знала, что не помогут никакие спреи из ведьминских питерских лавок и не существовало никакой волшебной пилюли — только поход к психотерапевту, откладывающийся годами в самые долгие ящики жизни.       Те ящики оказались скрепой для новых привычек и самодисциплины. Маша плакала беззвучно: в самые тяжелые приступы лишь открывала рот и глотала, как рыба, воздух, от кончиков пальцев до макушки ее пронизывала мелкая дрожь,но она не издавала ни звука. И почти всегда через пару минут запястья схватывала горячая рука, тянула тело блондинки на себя и прижимала белокурую голову к груди до тех пор, пока сбитое дыхание не подстраивалось под ее, размеренное. После — они так и засыпали. В обнимку.       Женщина молча поставила сумку на кофейный столик, встав спиной к кровати. Развернувшись почти столкнулась носом с Юлей, подкравшейся незаметно, тихо, совсем по-шпионски:        — Господи, Юля!.. — дернувшись, едва не выругавшись, недовольным полушепотом. — Я ждала. Так ждала тебя…              Юля на самом деле никогда никого не ждет. И Мария тоже. Они вообще существуют совершенно независимо друг от друга. Не потому, что любви так таковой нет, потому, что любовь у них другая, перешедшая порог безумия и одержимости, перешедшая стадию отчаянного паразитирования со стороны Юли и стадию покорного, но без интереса,  разрешения любить со стороны Марии.       Было такое чувство, будто каждая из них познала мир в определенном возрасте и опытом делиться совершенно не хочет, потому что условия этого познания были абсолютно зверскими. Они всегда сближались на шаг и делали два назад, при этом не переставая держать ментальную нить, связь, оплот любви, о котором обе знали, но не транслировали и пытались быть максимально осторожными даже дома. Наверное, во многом благодаря этому ни у кого не возникало проблем: у первой в интернете, у второй на работе.              На лице у Архиповой появляется фирменная кошачья улыбка, которую страшно хочется стереть. что и происходит.       Пчелкина протягивает большой палец и медленно, оттягивая в сторону нижнюю губу, оголяя жемчужные зубы, смазывает  пигмент. Архипова, опустив глаза, наблюдает за этим процессом отделения ее от ее же барьера. Моргнув пару раз от удивления переводит взгляд на девушку, которая, неловко переносит этот цвет себе на губы и выжидающе смотрит, с вызовом и азартом.               Обе они знают, что их ничего не ждет. Обе они знают, что не будет собачки, кошки и лапочки-дочки. Обе они знают, что сосуществование их закончится через пару лет, когда Архипова уедет в столицу, не забрав Пчелкину. А через лет дцать они встретятся где-нибудь на московской или питерской улице. Не поздороваются. Взаимная кривая улыбка. Вымученная счастливыми мгновениями вместе и наполненная горестью обиды, утраты и несправедливости. Всего лишь.       Мария, запуская пальцы в красные волосы, притягивает голову еще ближе к себе и впивается в нижнюю, неловко накрашенную. Накрашенную для нее. Кусает, оттягивает и снова прижимает пока воздуха в легких хватает.       Архипова из тех, кому чужда семейная жизнь, но дорога человеческая. Поэтому она никогда не заботится о чистоте в квартире и вызывает клининг, никогда не готовит и заказывает все на дом, одним словом, рядом со всеми обязанностями «отчаянной домохозяйки» у нее стоят жирные минусы. Ей просто это искренне неинтересно. Порой эта рутина злит, гнетет и вызывает негативные эмоции, а от них бывают морщинки. Но ей всегда искренне интересно, что за очередной разоблачительный проект создается у них в головном офисе-кухне. На кого Юля вышла, каких трудов ей стоило и чем все закончится. Единственное, о чём Архипову просили на берегу: не влезать. Предупреждения Маши об опасности копания на того или иного Юлиного персонажа обычно пролетали где-то в эфире забот, журналистских мелочей и невыполненных Машиных обязательств.  Но легкий поцелуй в алую макушку со спины никогда не оставался незамеченным: «Сейчас еще минутка, еще чуть-чуть».       Юля чувствует, как сатиновая сливовая с верхней губы остается у нее на языке неприятной маслянистой вуалью. Но глотает. И продолжает.               Им удобно вдвоем. Они уважают друг друга. Личное пространство друг друга.  Юля не толкает «подружку» на должностные преступления, а Маша, будто невидимый ангел-хранитель, в тайне оберегает «подружку». Просчитывает все наперед. Пресекает различными способами опасности, поджидающие скандальную расследовательницу в подворотнях «бандитского Петербурга». Но Юля об этом не знает, поэтому догмат сакральный «не лезь» в ее голове живет, лелеется и холится.       Архипова обеими руками обхватывает смуглые запястья и прикладывает чужие ладони к своей груди через рубашку:  — Я бы и сама… — Помолчим немножко?.. — тембром вибрирующим рождает остроконечную звезду в Юлином животе, рвущую лучами органы на части, пронизывающую плоть; некрасиво перебивает, наклоняя голову чуть в сторону, оголяя шею, к которой моментально прикладываются припухшие губы. Терзают, обжигают. Зубки прикусывают, выжидают шипение и отпускают. Внутри свербит и колется. Пчелкина расслабляет больно сжимающие грудь ладони, отгибает голубой воротник, открывая доступ к ключицам и субтильным плечам. Хаотично целует и оставляет следы от ровных зубов прямо на косточке, туго обтянутой тонкой кожей. Архипова, обеими руками обхватив чужую голову, направляет дышит так глубоко и шумно, насколько это возможно, изредка соскальзывая в томное мычание.       Они любят перед сном, повернувшись друг к другу, подложив ладони под щеки, смотреть изучающе в лица, в глаза. Патологически голубые в затягивающе карие. Так, словно они не делают это каждый вечер.  Пчелкина любит выпуклую родинку под скулой, шрам над верхней губой, морщинки — трещинки времени — в уголках глаз, которых Мария боится и стесняется, тонкие губы, растягивающиеся медленно-медленно в улыбке, окутанной сонливой негой.  Архипова любит длинные темные ресницы, медленно опускающиеся, борющиеся со сном героически совершенно, носик, смешно дергающийся, когда журналистка разговаривает, кожу янтарную: кажется, случайно прокусишь — начнет сочиться топленое молоко.       Она лежит у Нее на животе, проскользнув между стоящих домиком, стройных фарфоровых ног. Лежит и позу удобную найти пытается: то голову так положит, то так, — и наконец осмеливается, вышептывает самые страшные, но давно известные и понятые обеим слова, окаймленные нелепым знаком вопроса: — Будешь скучать? — Не знаю… - хрипловатым, непробившимся голосом.        Она запускает руку в растрепанные, винного цвета волосы и аккуратно, перебирает пряди, перетекающие, словно струи, между худых холодных пальцев.        «Скучать» в целом. Не на утро. А в будущем. Тогда, когда, они , конечно же, разъедутся. Неминуемо и, может быть, не попрощавшись. Будет. Но не скажет Юле. Чтобы той не было больно. Чтобы та не настигла ее через дцать лет в полуночи в генеральской московской квартире, «соскучившись», пробив адрес, помятуя , что и ее генеральша «скучать будет». Будет.  Терзать себя будет, первое время все чаще от панических атак мучиться тоже будет. Справляться с ними более тонко и ювелирно будет. Будет на опережение жить, продумывать все не на два шага вперед, а на пять. Будет расти. Карьерно. Духовно. Однажды проснется утром и ей покажется, что из нутра ее, потрескивая-похрустывая, пророс цветок и бутоном распустился во рту: гармония. Она — гармония.        А пока она дисбаланс нравственности и греховности, любви всеобъемлющей и футлярного образа жизни, отчаянного желания жить и печального нежелания увядать в одиночестве.