Рыжие косы

В Спрингвейле, под крышей большой семьи Брук, где главная повариха жила со своей матерью, мужем-охотником и тремя дочерьми, три года назад случилось несчастье. У старшей дочери, Марты, что должна была вот-вот выйти замуж, погиб во время облавы на волков жених, сэр Джонсон. Рыцарь Ордо Фавониус, умелый охотник и прекрасный мужчина стал жертвой несчастного случая. Тучи быстро затянули небо, грянул гром, ливень спровоцировал оползень, в зубастых ущельях, и этот день стал днём траура для всего Спрингвейла. Более безутешной девы, чем Марта, было не найти. У погибшего Джонсона были товарищи по Ордену, пришедшие поддержать и его семью, и невесту. В славном городе Мондштадте и близлежащих деревнях почти все знали друг друга, и много кто тогда пришёл. Но визита знатного господина никто не ожидал. Сам Дилюк Рангвиндр пришёл сначала к родителям своего товарища, с которым вместе обучался рыцарству, а после пришёл навестить и дом Брук. И никто даже подумать не мог, что случится в тот вечер под крышей по случайности опустевшего домика. Закалённое болью ран и пламенем сражений сердце Дилюка ёкнуло, когда он увидел слёзы Марты. Задвинутые в самую глубину сердца потери предстали перед ним, точно случились только вчера, и его сердце разделило с бедной девушкой горе, и они затерялись в нём и друг в друге, как в пьяном бреду. Они глядели друг на друга и обнимали один другого так, как каждый хотел бы обнять и утешить себя в своей неутолимой печали. Несколько недель господин ещё навещал семьи своего друга и Марты, ощущая, как бремя его лишь растёт, и скоро двое молодых людей начали возвращаться к своей прежней жизни, понимая, что не всю жизнь быть им разбитыми, и стоит идти дальше. Но вскоре внимательная мать заметила, что у старшей дочки вот-вот начнёт расти живот. И радость, и бремя снова связали семьи Брук и Джонсон. Каждый третий ребёнок в Мондштадте был сиротой, к тому было не привыкать, но имена двух семей омрачал ребёнок, зачатый до брака. Решили сыскать для девушки мужа, чтобы была им опора, но Марта отказывалась и говорила, что это ребёнок погибшей любви, и другого отца ему не надобно, дескать, сами они управятся, и плакала ночами от своей же лжи. Трудно было юной Марте молчать в этой суете о том, что вовсе не Джонсона кровь сейчас стучала в маленьком сердце под её собственным. Несложно заделать ребёнка. Сложно узнать об этом, живя вдали ото всех, разобраться в порядке событий и принять за них ответственность. И когда весть о положении Марты дошла до винодельни, Дилюк нанёс семейству Брук новый официальный визит. Молодой господин сообщил о своём долге как бывшего сотоварища Джонсона помочь им в этом нелёгком деле, и пожаловал им небольшой строящийся дом на окраине Спрингвейла с парой своих горничных, чтобы в будущем матери с ребёнком было, где жить, да пару коров, чтобы семью было легче кормить. К подарку доброго господина отнеслись с радостью давно нуждающихся, но вместе с тем с небольшой опаской - Дилюк только в этом году вернулся из дальнего странствия, и вот уже не жалеет щедрот для простых людей. Не знает, куда деть богатство? Или друг был ему настолько важен, что ни злата, ни серебра он теперь не пожалеет, чтобы сделать лучше жизнь его ребёнка? Будущая мать приняла благосклонность с робкой благодарностью, но стоило ей взглянуть в алые глаза, как она поняла, что он единственный знает, что сделал, и именно поэтому здесь. Они поднялись в ту злополучную спальню, в которой когда-то провели ночь, и Дилюк молвил: - Дорогая Марта. Возможно ли? - Да, господин, - кивнула Марта, глядя на него пристально, - я знаю, что это твой ребёнок. Но мне от тебя ничего не нужно, и я никогда не признаю нашей связи перед своей семьёй и семьёй Джонсонов. - Нам было трудно, Марта. Мне нет нужды настаивать на правах, ведь главным моим правом было и будет блюсти порядок в родных землях. Я готов обеспечить безопасность и благополучие тебе и твоей семье, и столько, сколько потребуется, отдать десятину своих... - Нет, - опустила глаза Марта, - мне не нужно этого. - Скажи, что нужно, Марта, - ответил ей Дилюк, - я выполню твои желания. - У меня есть лишь одно желание, Дилюк: будь рядом с малышом, сохранив добрую память об его отце. Так много детей в Мондштадте растут без отца или матери, и нам с сёстрами тоже досталось такое детство, и потому прошу тебя быть его ангелом-хранителем, чтобы всегда было, к кому прийти за помощью. - А что, если у Дилюка есть дочка? - Да ты что, Сара! Какая дочка? Никто его не видел ни с дамами, ни с детьми! С тех пор, как господин Дилюк вернулся в город, он усердно трудится на благо нашего славного города! Уже четыре года наши празднования Анемонии выглядят просто чудесно, а не как дань давно забытым традициям, и всё его хлопотами! Он чудесный человек без низменных мыслей, в отличие от тебя! - А как же горничные? Да он всё время окружён женщинами, какими только захочет! Да даже ты, я уверена, сделала бы любое поручение для него во время подготовки какого-нибудь празднества, и потом никому и словом не обмолвилась! - Сара!!! - Донна! Тебя так и хочется дразнить и дразнить, чтобы смотреть, как ты краснеешь! - Перестань рассказывать всякие слухи про господина Дилюка, он бы никогда!.. - Да выпей ты уже и посмейся со мной, будешь возмущаться так на любое слово - завянешь, что ваши с Флорой цветы к концу недели! - Господин Дилюк считает, что выпивка мутяет разум, я пью только сидр с его винокурни! - Мутнее твоему разуму уже некуда, давай-давай-давай! - Нет!! - До дна! До дна! До дна! - Неееееееет!!! Слух о ребёнке Дилюка определённо существовал, но был не громче, а то и тише всех остальных, и не мог сравниться ни со сказаниями о его тайно продолжающейся связи с Орденом, ни с историями о Полуночном Герое, и тем более мерк рядом с жаркими спорами о личной драме с исполняющей обязанности главы Ордо Фавониус. Иногда они переплетались между собой, образуя варианты за вариантами перепетий судьбы мирно сидящего на своей винокурне господина Рангвиндра, а один бард даже собрал все народные легенды о нём в одну балладу об Алом Герое Мондштадта (заодно привязав имена и события к старым сказаниям города, увеличив количество заинтересованных слушателей). В этой балладе тайная дочь Алого Героя носила имя Роза, и служила для героя наравне с городом оплотом любви, преданности, и ради неё он совершал невероятные подвиги. На самом деле девочку звали не Роза, не Астра и даже не Анемония, а просто Джина. Джина носила фамилию Джонсон, жила вместе с мамой, бабушкой, дедушкой и тётей Кларой (девушкой-горничной), в маленьком хлеву у них жила корова Минти, а на заднем дворе всё время носился Черныш - чёрный пёс с белым подпалом. Детишкам в городе было не привыкать, что у кого-то нет мамы или папы, или их попечением вовсе занимался какой-нибудь орден, гильдия или храм. У них даже в мыслях не было спросить “а кто твои мама и папа?”, вместо этого они обычно интересовались вопросом “кто у тебя есть?”. И Джина всегда отвечала, что у неё есть мама, сёстры, деда, баба и баба Брук, нянюшка Клара и конечно же дядя Ди. Дядю Джина любила больше всех взрослых на свете (сразу после мамы, конечно). Он научил её играть в заморскую игру го виноградинками (зелёными и красными; все захваченные виноградинки тут же съедались стороной-победителем), осенью она присоединялась к каждой семье, отправлявшейся на виноградники потоптать в больших плоских бочках спелый урожай, и очень любила сказки, которые рассказывал ей дядя, иногда заходивший под покровом ночи уложить Джину в кроватку. Она часто сидела со свечой и книжкой у задней двери, наматывая на пальцы рыжие косы и ждала, когда же придёт дядя. Когда его не было, мама гасила свечу, забирала засыпавшую на крыльце малышку и укладывала её спать, а когда он приходил... о, когда он приходил, каждая книжка обрастала такими подробностями и пестротой, что Джина по нескольку дней пересказывала всем детишкам в округе эти истории, просто чтобы самой их не забыть - ведь в книжке, когда её читали мама или нянюшка, всё было совсем по-другому. Она слыла большой сказочницей, и хотя её детский лепет не мог сравниться с талантами рассказчиков-бардов, но её пересказы историй дяди захватывали всех её слушателей. После каждой сказки он обнимал Джину, уже почти спавшую, а в голове представлявшую приключения доблестных вольных рыцарей и заграничных путешественников. Она закрывала глаза и тихо говорила: - Спокойно ночи, дядя. Дилюк подтыкал одеяльце с цветочными узорами, целовал маленькую рыжую макушку и задувал свечу. Он знал правду. Её было видно, и только природное разнообразие детей семьи Брук да его скрытность во время визитов к дочери таило от взглядов пытливых сплетников, что кругленькие янтарные глаза и собранные в косички рыжие волосы были как две капли воды похожи на его собственные. Он знал правду, и всё равно где-то глубоко внутри ему хотелось бы, чтобы она однажды назвала его отцом. - Спокойной ночи, золотце. Дилюк и Марта хранили свою тайну и усердно исполняли родительский долг перед малышкой. Марта учила её и заботилась о ней, а Дилюк заботился о них. Каждую третью неделю в церковь в Спрингвейле приходила юная священница Барбара, чтобы устроить музыкальную службу Барбатосу. В этот день на центральной площади у источника разворачивалась ярмарка, и это был самый выручный день у всех торговцев-охотников: на концерт съезжалась половина Мондштадта, все проезжие гости и путешественники, и торговля шла полным ходом. Для Марты этот день был особенным, потому что Барбара прибывала ранним утром, и задолго до того, как площадь деревни наводняли люди, они устраивали традиционную утреннюю службу, после которой можно было уединиться о пастором и исповедаться. Только Дилюк и Марта знали их секрет. И Барбатос, которому были ведомы все тайны людей на его земле. Когда Марта исповедовалась, она говорила не с Барбарой, а с Барбатосом, и юная девушка лишь внемлила его ушами и отвечала его устами, когда Марта приходила поведать ей о жизни со своей тайной. Но всё же когда Барбара заканчивала и благословляла Марту продолжать жить достойно, свободно и счастливо, на душе у неё оставался осадок, как ото многих историй жителей Монтштадта, которые они просто рассказывали Барбатосу как самому терпеливому и понимающему слушателю. Она думала, что так быть не должно. У многих детей родители разведены (при этой мысли Барбара тихонько шмыгнула носом и тряхнула головой, гоня мысли прочь). У кого-то нет одного родителя, у кого-то обоих, у кого-то (Барбара почти рассердилась, но снова стряхнула с себя ненужное раздражение) всё с родителями в порядке, но у них в голове настолько ветер и свобода, что им необходимо было оставить детей на чьё угодно попечение и отправиться в странствия. А тут оба родителя здесь, отец совсем рядом, но скрывает свою личину! Чего ради? Бедный Джонсон (“да будет земля ему одуванчиками!”) уже отошёл к звёздам, и устраивать все эти тайны совсем ни к чему, если можно стараться и жить честной, доброй семьёй. Как бы хотелось что-то придумать, чтобы им подсобить с решением этого.... Взгляд хмурой от раздумий Барбары, стоявшей на верхней площадке колокольни при деревенском храме, скользнул на проезжавшую по дороге повозку. На ней старик Таннер сидел на козлах, а в самой повозке среди бочек ехал... Дилюк? Барбара заинтересованно глядела, как груженая вином телега проезжает мимо, переваливаясь с камня на камень, направляясь к ярмарочной площади; на одном из поворотов Дилюк, надевая широкополую шляпу на голову, спрыгнул на дорогу, накрыл камзолом корзину в руках так, чтобы не было видно содержимого, и зашагал к одному из домиков. Навстречу ему радостным вихрем выбежала маленькая девочка с ярко-рыжими косами и, когда они встретились, налетела на него с жаркими объятиями. Дилюк крепко обнял малышку, взял за руку и пошёл с ней в дом, а она прыгала, дёргала и обнимала его руку, что-то радостно вереща. Когда дверь за ними закрылась, Барбара поняла, что одновременно улыбается и хмурится - улыбается тому, что увидела, а хмурится от стыда за собственные мысли. И правда, много семей живут в разлуке и незнании собственных родителей, но если родители и дети вместе и счастливы - значит то, как они называют друг друга, имеет в этой истории последнее значение.