Не виноваты планеты

Идея переехать за город казалась совсем неуместной и глупой, когда век технологий и современности только начал раскрываться с лучшей стороны. Перемещаться из уютного бетонного кокона в сущую глухомань, по меньшей мере, вызывало возмущение в сердцах у Чонгука, а, как максимум, тревогу, но родители твердо стояли на своем, когда отец зацепился за хорошую возможность поработать бок о бок с природой и дать глазам отдохнуть от бесцветных и бесчеловечных пейзажей разрастающихся, как опухоль, районов. Идея ходить в академию с местными простачками, рыжеволосыми бестиями, которые, наверное, колдуют впотьмах на вот таких городских простофиль как Чонгук, была еще хуже, чем просто месяцами бродить среди полей и кидать камни в тихую речку за пролесками, мечтая о курице во фритюре из торгового центра прямо под окнами. Идея проживать самый оглушительный эпизод молодости, теряясь между деревянных домов и трещащих от неисправности фонарей — за гранью реальности. Чонгук никогда не хотел погружаться в роман восемнадцатого века, а уж тем более разделять тоску героев, поднимая голову к безмятежным звездам. Но каждая из идей в мысленном дневнике отмечена галочкой, и последняя такая жирная, пестрая, разукрашенная терзаниями, тремором рук, одуванчиками, холодным мартовским закатом, что сердце порой не выносит хранить этот самый оглушительный эпизод. Его лучше забыть, стереть из памяти, сжечь на дымном костре, удалить, вырвать, как лишний исписанный листок в совершенно чистой тетради. Можно понять идею полететь в космос. Можно понять идею о лучшем будущем, где есть карьера, семья, старый золотистый ретривер и камин. Но нельзя понять идею, где Чонгук так слепо, так безвозвратно влюбляется в того, в кого влюбляться было никак нельзя. Идею потерять себя во взрослом мужчине, который отсчитывает уже третий десяток лет, нужно закрыть в самом темном ящике и спрятать в самый мрачный, неприметный, заросший паутиной и пылью угол. Все любят преподавателя Кима. Он так ясно и без расплывчатости рассказывает об истории стран, отпускает несколько каверзные шутки, но всегда выдерживает границы и оценивает знания по справедливости. Он сочетает в себе отцовскую строгость, наставническую внимательность и снисходительность во взгляде, часто обращающуюся в мягкость и тепло. Так он смотрит на своих учеников — на детей, которые еще только начинают открывать для себя целый мир, на подростков, ведомых чувствами и порывами души, привязанных к мечтам. Ким Тэхен был хорошим учителем. Чонгук жалеет о том, что не смог остановиться и продолжил: Ким Тэхен был хорошим учителем, хорошим человеком, хорошим мужчиной. Он не сразу разглядел в преподавателе истории свое проклятие. Но идея переехать за город больше не была решением умалишенного старика. Первые расцветающие ромашки заискрились чистотой и солнцем не только у прокатанных машинами дорог, но и на дубовом столе учителя Кима, в сколотой стеклянной вазе. Первая расцвела и внутри у Чонгука. Скромная, еще блеклая, хрупкая и боязливая. Она вонзилась лепестками в душу, когда взгляд, поддернутый опытом и прожитыми годами, пересекся с таким же, но юным, неосторожным, слишком резким и очевидным. И ромашки превратились в поля. Красочные, порой выжженные кусками, обрамленные колючими сорняками, но душистые, волнуемые чувствами и горящие палитрой. Чонгук дышал пыльными книгами, уставшим от солнца воздухом и горьким табаком Кима, как дышит вывалившийся на мороз из пожара человек. Так, будто от этого зависит его жизнь. Будто это — и есть жизнь. Мимолетная, вспышкой, истлевающая в красном пламени. Свой пожар Чонгук хранил так трепетно, как только мог. Скрывал за капюшоном, за вопросами по истории на занятиях, за дополнительными заданиями ради собственного, конечно, интереса. Ему было невозможно смотреть на мужчину с залегшими под веками синяками, в слегка измятой рубашке, в брюках с маленьким отпечатком мела на кармане, с антикварными часами на бледной руке. Учитель Ким стал мягкой, но уверенной частью сосновых лесов, бревенчатых домов, дешевого столового кофе, пышных тихих степей, непопулярной музыки в наушниках у Чонгука, его мыслей и тянущихся к свету ромашек. Идея ходить в академию с деревенщинами показалась чем-то, о чем обычно пишут в потрепанных книгах, заброшенных на самую высокую полку, потому что люди теперь влюблены в такой серый, пронизанный технологиями и современностью, пейзаж. На каждую книгу найдется свой ценитель. Чонгук с книгами впредь не расстается. Вчитывается с замершим дыханием в каждую строчку, все ищет, ищет, ищет…ищет себя, затерянного в главах, в корешках, в ветхих, забытых всеми полках. Когда находит — вздрагивает, улыбается, смеется и воровато озирается. Никто не должен узнать самый страшный секрет Чон Чонгука, никто не должен узнать его самую сумасшедшую идею, походившую на решение умалишенного старика. Идею влюбиться в самого хорошего преподавателя истории, в хорошего человека, в хорошего мужчину. В Кима. Ночью Чонгук просыпается с дрожью в теле, когда во сне натыкается на такие знакомые, подведенные строгостью глаза. В дремоте он слышал низкий, укачивающий, словно колыбельная, голос, закрадывающийся в голову, как звон гитары, разрезающий шумную толпу на проспектах. Сквозь измученную и выцветшую массу пробивается отчаянная трель инструмента, заставляющая задержаться и вдруг забыть обо всем, что вокруг. Но, очнувшийся от будних прохожий отправится дальше по своим делам, забудет натянутые струны и чарующую мелодию. Чонгук забыл забыть. Каждый урок — седой проспект с призрачными прохожими, где звенит влекущая к себе гитара. Ему стыдно признаться, что песни, которые раньше казались чем-то смешным и до смерти глупым, теперь сопровождают его каждый день. Теперь не песни, а он — смешной и до смерти глупый. Разве можно вот так откровенно смотреть на своего учителя, пытаясь укрыть в глазах чистые, искрящиеся ромашки и один, сжимающий в тисках, вопрос. Учитель Ким был понимающим. Он видел больше, чем другие, хоть и упорно молчал, позволяя себе лишь вскользь бросить замечание, но так тонко и беззаботно, что никто бы и не понял, о чем идет речь. Чонгук понимал. А еще Чонгук стал прилежным учеником и на конкретном предмете делал успехи, напросившись в группу ботаников, посещающих дополнительные уроки. Дети, выросшие среди бушующей природы, не видели смысла разбираться в ее процессах, потому относились к академии, как к должному, а то и вовсе не посещали неделями, и когда коридоры практически пустовали, на занятия после учебного дня Чонгук приходил один. Он занимал первую парту, старался все делать тихо и без спешки, чтобы не нарушать интимную тишину. Вымотанный преподаватель отодвигал стопку тетрадей, откладывал проверку заданий, чтобы уделить время городскому мальчишке, так стремившемуся к знаниям, но на лице с недельной щетиной мазками рисовалась невзрачная улыбка. Иногда Чонгуку казалось, что учитель его раскусил. Вытащил из его души все неправильные мысли, все согретые тоской картинки, все прочитанные книжки из рассохшейся библиотеки на краю маленького городка. Иногда Чонгуку кажется, что учитель узнал его самый страшный секрет и самую сумасшедшую идею. Ким Тэхен подле смотрел со снисходительностью на всех несмышленых детей и подростков, кроме Чонгука. Взгляд растерял строгость взрослого, но стал томить задумчивость, проницательность, отрешенность. Наедине учитель мог не сразу начать очередной рассказ о событиях прошлого. Он отворачивался к распахнутому окну, обрисовывал каждую качающуюся на ветру иву, провожал крикливых птиц, дышал полной грудью, как дышит вышедший на улицу из душного автобуса человек. Так незаметно и плавно история Греции утратила к себе интерес, так неловко и трепетно появилась на устах другая — жизнь учителя Кима, собиравшая в себе куда более удивительные факты и не свойственные чопорности вещи. Так правильно появились пускающий витки пара чай, испеченное Чонгуком печенье, сливающийся со стрекотом сверчков смех, все более затягивающийся взгляд, забывший о времени, старых книгах, безмятежных звездах и тянущихся вереницей долгих годах, разделявших на ученик и учитель. — Ты любишь осень, Чонгук? — Как-то спросил преподаватель, прячась в тени кресла и заставленных учебниками шкафов. Они разговаривали о многом, спонтанный интерес не был чем-то вызывающим ступор или загоняющим в угол. Чонгук не знал, почему учитель Ким задал именно этот вопрос, ответил без раздумий, отдаваясь моменту и запаху отпечатавшегося в кабинете одеколона: — Люблю, романтичный сезон, — ученик улыбается скромно, теплеет щеками, а мужчина отчего-то смеется, печалясь морщинками глаз. Больше Ким Тэхен никогда не возвращался к этой теме, а Чонгук не вспоминал, все бегал на занятия, все смотрел загипнотизировано на учителя истории, слушал самую безбожную музыку, возносившую его к небесам, где сверкает золото солнца, где кучерявые облака напоминают воздушные пряди волос, развевающихся, когда тяжелая сигарета дымилась перед занятиями, превратившимися в минуты откровенности и трепета. За цветущей весной пришло такое же насыщенное зеленью и кострами лето. Академия любовно отправила учеников и рабочий состав в лагерь, укрытый острыми лапами сосен и мохнатых елей. Казалось, влюбиться сильнее нельзя, но Чонгук на все «нельзя» говорит «нужно». Тогда он впервые увидел искры в сердце учителя Кима, наблюдающего за разожженным на ночь пламенем. Не смог унять тремор в руках, соскочил с поваленного бревна, затерялся среди высоких деревьев, брел до шумящих волн реки, впитывающей серебряные лучи, отбрасываемые луной. Ему нужна передышка, он не справляется. Можно ли влюбиться так, чтобы сердце превращалось в фейерверк, взрывалось и отбрасывало в жар? Влажная прохлада не успокаивала, не отрезвляла, заставляла трястись пуще, чувствовать, как немеют пальцы, как кружится голова. — Красиво, — не сразу приходит осознание, что обтянутый бархатом голос звучит не в мыслях, а за спиной. Чонгук судорожно выдыхает, замирает, словно лань перед фарами, кусает нижнюю губу, сует ладони в карманы джинс — не хочет быть разоблаченным. — Слишком, — отвечает так тихо, маскируя срывающийся тон. — Ты замерз, — Ким даже не спрашивает, просто произносит вслух то, о чем думает, пока шуршит своей толстовкой, которая придавливает Чонгука к земле за плечи в считанные секунды. Молчание отдается пульсом в висках. В нос так сладко, так дурманяще бьет горькость табака, терпкость парфюма и пряного тепла. Под согревающей заботой Чонгук плавится и растекается пестрыми разводами по блестящей сапфирами реке. Он не решается посмотреть на учителя — умрет тут же, как увидит блики волн на длинных ресницах, растрепанные волосы, искры в глазах, выгравированные вечерним костром. У Кима хватает больше смелости и мужества, чтобы запечатлеть в памяти мальчишескую дрожь, чтобы говорить «красиво» и смотреть только на искусанные, обветренные губы и хрупкий силуэт, обрисованный спутницей самой несчастной планеты. В лунном свечении Чонгук, как беспокойный ангел, ищущий выход из путающего тумана и такого страшного мрака. Хорошему учителю, хорошему человеку, хорошему мужчине больно быть эти мраком. Пачкать надежду и крылья веры многолетней пылью, такой безнадежной и безверной реальностью, эгоизмом и жестокостью мира. Протянутая рука учителя к выточенной талии Чонгука вздрагивает и опускается. Они стоят рядом, почти касаются друг друга, чувствуют жар, сбивают дыхание из-за него же. У Чонгука вдруг находится решительность и самая малость сумасшествия, чтобы сделать шаг в сторону мужчины. Чтобы посмотреть на него, чтобы увидеть, как серебро переливается в бесконечно взрослых и хмурых глазах, как лица касается звездное небо, как кудрявые пряди волнуются от дуновения холода. Чонгук почти не удивляется, когда на него так долго и безмолвно смотрят в ответ. Плечи вибрируют током, в спину вонзаются иголки от мурашек, руки вдруг становятся такими ледяными и заходятся в треморе больше. — Красиво, — повторяет учитель Ким. — Слишком, — тишина становится пустой и неважной. Только сердце так громко стучит: тук, тук, тук. Птицы, планеты, луна, деревья, земля — все гаснет. Для Чонгука горит один лишь взгляд, подведенный строгостью, наставнической внимательностью, задумчивостью, томительным ожиданием, многолетним опытом, мягкостью, теплом, искрами вечернего костра, кольцами сигарного дыма, тоской. Все слова сейчас такие неправильные и бездушные. Молчание такое важное, интимное, трепетное. Говорит громче, чем все книги, которые Чонгук вытащил из пыльных полок. Через хруст веток под ногами и песню ветра, кружащегося в макушках хвои, учитель Ким ведет мальчишку обратно в лагерь. Шаг такой медленный и неторопливый, теряющий желание возвращаться в канитель и любопытную толпу, очень быстро разносящую слухи. Мужчина аккуратно держит Чонгука за молочное запястье, тонкое и сточенное худобой, но при столкновении с корягами и торчащими пеньками в почти полной темноте это неудобно. Чонгук, успевший пару раз встретится щекой с хлесткими ветками, осторожно освобождает руку от хватки, но лишь для того, чтобы сцепить теплые ладони в ненастойчивое переплетение. Ким не относится к этому слишком серьезно или намеренно игнорирует, потому что продолжает сурово вглядываться в ночной лес, чтобы ненароком не угодить в капкан для местных зверей или не подвернуть ногу на камнях. За широкой спиной преподавателя дороги не видно, а потому Чонгук слепо доверяет свою целостность рукам с антикварными часами, хотя сомневается, что его можно спасти от неуклюжести. И громко хохочет, когда падает в очередной раз, утягивая за собой такого серьезного мужчину, сосредоточенного на тернистой дороге. Чонгук не поднимается с вороха листьев, оборачивается лицом к бескрайнему небу, исшитому мерцающими звездами. — Вставай, заболеешь, — сдержанность и степенность спадают с крепких плеч учителя, держащегося за ствол дремучей сосны, чтобы подняться. Кажется, он успел пожалеть о том, что начал возиться с бестолковым мальчишкой, который улыбается и дышит всем, что его окружает. Он сливается с лесной трелью, с шелестом травы, с высокой безликой луной, с редкой мелодией не спящих птиц, с грезами вселенной, которые над их головой всеми цветами радуги. — Душа никогда не болеет, — Чонгук чувствует себя мудрецом, когда вот так просто выдает, кажется, самую очевидную истину. Он не позволяет Киму твердо встать на ноги, мягко тянет на себя, чтобы предложить лечь рядом или, скорее, принудить в своей подростковой вспыльчивой манере. И снова тишина. Мириады созвездий волшебством и сонливостью кутают мысли. Не получается не вздрогнуть, когда пальцы мужчины находят юную ладонь и укрывают от прохлады. Проходит вечность прежде, чем можно сосчитать все отблески на небесах, насытиться покойным вечером, надышаться горькостью сигарет и парфюма, перестать волновать сердце от жара, который так приятно лип к коже даже через одежду, которым баюкал Ким, отдавая весь свет и тепло, который одним лишь именем отпечатался на всем теле. «Ким Тэхен», — где-то выведено на ребрах. Той ночью Чонгук рисовал глаза учителя в звездах. И следующей. И через неделю. И через месяц. Лагерь закончился, начался короткий стук в окно. Маленькие камушки бились в стекло, вырывая Чонгука из сна, где он останавливается на проспекте, вслушивается в звон гитары, подходит ближе и уносится к луне, встреченный взрослым взглядом. Бессонница провожала мальчишку за порог, чтобы он потерялся на улицах маленького, невзрачного города, чтобы он спрятал свое беспокойное сердце под небесным одеялом, чтобы задрожал от держащей его ладонь руки. Календарь слишком жестоко и неумолимо считал дни тихих разговоров, не любивших спешку и посторонние взгляды. Чонгук встретил свой первый, но не единственный рассвет, привык к чаю с душистым шалфеем, собрал скромную библиотеку в комнате, старался отсыпаться днем, чтобы часы коротали минуты и чудесным образом двигали душу к самой желанной и сумасшедшей идее. Чтобы услышать заветный стук, выпорхнуть за дверь и унестись навстречу теплеющей улыбке Кима и вздорным шуткам. — Ты полюбишь осень, — почему-то обещал Ким, прижимая мальчишку к себе за плечи. Он обнимал редко, не решался окончательно стирать границы, все еще спасал Чонгука от самого себя, но август выдался особенно холодным и оправдание, что спасение от погоды требовалось больше, чем от мрака, иногда находило себе место. Чонгук хотел спросить, что такого в увядающих листьях и беспробудных дождях, но был слишком потерян и разнежен в манящем его в рай тепле. Или попросту не мог, боясь услышать истинный ответ. Он всего лишь был счастлив. Ромашки крепко сплелись в узел на сердце, поля разрослись по легким, заполонили цветами щели в ребрах, пробрались сквозь душу, а надышаться Чонгук никак не мог. За ухом лежал маленький колосок — Ким сказал, что так мальчишка напоминает ему эльфа из сказок. С первыми лучами солнца эльфа провожает домой отважный рыцарь, на колючей щеке которого Чонгук оставляет смазанный поцелуй, потопляемый в смущении и неловкости. — Хотим тебя обрадовать, завтра мы уезжаем в Сеул, — отец беспечно пьет кофе, испытующе всматриваясь в сына. С первыми лучами солнца Чонгук заходит на кухню и теряет свое солнце навсегда. Он не сразу верит в чужие слова. Его все еще укрывает толстовка Кима, он все еще пахнет его сигаретами. Ватные ноги невольно переносят Чонгука в гостиную, где мать собирает вещи и с перфекционизмом пакует в чемоданы. Полки опустели, из дома вытянули душу и так безобразно закрыли в черных ящиках. — Может поедем сегодня вечером? Я соскучилась по цивилизации, — спрашивает женщина, вытаскивая вешалки из шкафа. Мир глохнет, рассыпается на части. Чонгук не может сделать вдох. Он перестает дышать, воздух ему больше не нужен. Как во сне, он взлетает по лестнице в свою комнату, закрывает дверь, припадая к ней спиной, не в силах справиться со слезами, искрами сыплющимися из глаз. Дрожащие руки находят контакт учителя, с опечатками набирают одно простое: «я уезжаю». Прочитано. Ответа нет. Чонгук кричит так громко, как только может. Родители беспокоятся, но не пытаются вмешаться, наверное, понимают. Наверное, понимают, как больно вырывать цветы из сердца, корнями вросшие вглубь. Перед глазами меркнет небо, выцветают стены и покрывается пылью маленькая, скромная библиотека, где прятались сосновые леса, ромашковые поля и знакомый, поддернутый многолетним опытом, взгляд. Идея возвращаться из живого городка в такой бесчеловечный, увядающий в технологиях и современности пейзаж кажется неуместной, разрушающей, поистине глупой. Чонгук не хочет прощаться со своей жизнью, со своей душой, с именем, выгравированном на ребрах. Там он будет существовать. Там он будет серой машиной, роботом без сердца, там он забудет о книгах из восемнадцатого века, там он не сможет дышать. Только здесь он понял, что такое жить. Только здесь он понял, что такое жизнь, что такое воздух. Только здесь он мог надышаться. Идея ходить в самую обычную городскую школу была ножом, вырезающим каждую звезду, каждую ромашку, каждое касание рук. Бродить среди полей, бросать камни в блестящую реку, теряться среди старых домов и трещащих от неисправности фонарей — было единственным, чего Чонгук так яро и отчаянно желал. Чонгук стал частью тихой академии, хвойных перелесков, чая с шалфеем, безмятежного неба, согреваемого солнцем, бесконечного алеющего заката и холодного рассвета, где сильные руки дарили свитый из ромашек и звезд кокон. Живой, красочный, душистый кокон, откуда рождаются перепачканные пестрым бабочки. Чонгук стал частью трепетной весны и влюбленности в лето, рисующее глаза учителя Кима в ночной мгле. Чонгук никогда не станет частью тридцать первого августа, безбожно сталкивающего его с такой бездушной, жестокой, увядающей осенью. — Ты любишь осень, Чонгук? Ненавидит. Ненавидит, где догорает насыщенная зелень, превращаясь в листопад, где пыль липнет к пожелтевшей книжной странице с последними словами и роковой точкой, где с неба падают звезды на тяжелые, давящие тучи, где размывает силуэты дождь, где звон гитары перебивают раскаты грома, фонящие мысли, разбитая вдребезги ваза, усыпающая осколками растерявшие лепестки ромашки. — Ты полюбишь осень. Никогда. Равнодушная осень оставила за собой изрытые, засыхающие поля, сожженные до пепла укромные полки, мерзкий, прилипающий холод, кровоточащее сердце и с корнями вырванную душу, так пусто брошенную к растоптанным цветам. Теперь дремучие сосны, речка с сапфирами на волнах, мятежные птицы, дымящийся чай, разделенные на двоих разговоры, самый яркий костер, запечатанный в родных глазах — все превратилось в застывающие угли. В лезвия, точно знающие, как выстругать из темного ящика, спрятанного в самый дальний пыльный угол, одну единственную ромашку. Такую скромную, хрупкую, боязливую, увядающую. Каждая из идей отмечена галочкой. Тем же вечером Чонгук, пряча слезы за капюшоном, прощается с самым оглушительным эпизодом своей молодости. В глазах залегают морщинки, губы безжизненно вытягиваются в ровную линию. Роковая точка ставится в его собственной книге, которую хочется сжечь на том самом костре, заставившем увидеть в хорошем учителе хорошего человека, хорошего мужчину и жизнь. Когда Чонгук пытается унять дрожащие руки, засовывая их в теплые карманы толстовки преподавателя истории, пальцы натыкаются на бумажный сверток. Конверт, аккуратно запечатанный по краям. Когда кончик открывается, Чонгука душит запах пряности, одеколона и цветущих полей. Внутри маленькая записка и хранящие чистоту и тепло солнца, вложенные гербарием ромашки. «Я люблю осень. Она похожа на тебя. Ты — моя осень.»