Сын своего отца

Небольшая дорожная сумка с вещами уже была собрана. Мужчина в ожидании ходил из стороны в сторону, переводя взгляд с наручных часов на дверь. Когда Алексей пришел в палату, дед как будто испарился. Однако зоркие глаза медсестер заметил пожилого мужчину, направляющегося к кабинету заведующей, поэтому Алекс остался в палате, ожидая возвращения родственника. Услышав стук в дверь, Павлова отвлеклась от бумаг. Когда в дверном проеме появилась знакомая голова, женщина не смогла скрыть удивления. — Илья Яковлевич? Неожиданно, — мужчина прошел в кабинет, — присаживайтесь, — указала на стул заведующая. — Ирина, я…- начал мужчина, — Генка сказал, что это ты подсобила с выпиской. — Процесс был запущен без моего участия, — резко отреагировала Павлова. — Да погоди ты, — остановил ее Кривицкий, — я вообще не про это хотел поговорить. — Я вас внимательно слушаю. — Генка наверняка тебе уже говорил про письмо. Так вот, это я отдал его Татьяне и сказал, чтобы ко мне больше никто не приходил. Гена часто спрашивал про тебя, волновался, что ты ему не пишешь, пытался через меня с тобой связаться, но я, старый дурак, отказался. Я не думал, что все так обернется. Куркина твоя та еще змея. — Зачем вы мне все это рассказываете? — Ирина внимательно следила за мужчиной, не веря своим глазам. Она помнила Кривицкого вредным, с острым языком и язвительными замечаниями человеком. Его присутствие всегда вызывало у нее неприязнь, смеси презрения и удивления. Но сегодня он, казалось, открыл перед ней какую-то новую грань своей личности. Кривицкий, облокотившись на стол, смотрел на нее с неожиданной серьезностью. — Гена виноват. Но поверь, он никогда тебе не врал, — его голос звучал низко и уверенно. Ира ощутила, как холодок пробежал по спине. Она не могла поверить, что тот самый Кривицкий, которого она знала как манипулятора, теперь вдруг сожалеет о своих поступках и поступках своего сына. Все эти годы она старалась избегать его общества, но вот, казалось бы, в неожиданный момент их пути пересеклись вновь. — Когда он уезжает? — Не знаю. Честное слово, я не знаю, — В его глазах, обычно полных насмешки, мелькала искра чего-то более глубокого. Алексей сидел на кресле, увлеченно отвечая на сообщение. Он даже думать не хотел о том, что дед делает у Павловой, поэтому уже пересмотрел все документы, изучил вид из окна, перепроверил шкафчики, но деда все не было. — Вижу, ты уже готов, — наконец услышал знакомый голос Алекс. — Я даже спрашивать не буду, что ты делал у Павловой, — взяв сумку, отмахнулся Алексей. — Правильно, не спрашивай, потому что это тебя не касается. Пойдем отсюда, — Кривицкий отправился к выходу.

***

Ирина, погруженная в свои мысли после всего, что ей сказал Кривицкий, не заметила, как в кабинете появилась Куркина. Женщина, улыбнувшись, села на кресло. Тягучая волна негодования поднималась в груди Павловой, но она лишь взглянула на Татьяну, пытаясь скрыть свои эмоции. — Я смотрю, эта семейка никак от тебя не отстанет, — Куркина закинула ногу на ногу, откинувшись на спинку, — что у тебя отец его делал? Ирина сжала губы, стараясь найти слова, которые могли бы передать всю гамму ее чувств. Каждый звук, издаваемый Татьяной, раздражал и одновременно завораживал. Её лукавое выражение лица вызывало в памяти события, которые Ира раньше просто не замечала, но сейчас тень предательства, как холодный ветер, окутала её. — А ты не хочешь мне ничего рассказать? — Павлова отложила карандаш, который крутила в руках, и сосредоточила свой взгляд на подруге. — Например? — непонимающе спросила Татьяна. — Например, как ты в день моей помолвки вешалась на шею моему жениху, — спокойно произнесла Ирина, наблюдая за Куркиной. — Это он тебе наплел? — кабинет наполнился женским смехом, — да он тебе сейчас что угодно расскажет, лишь бы ты его к себе подпустила. — Тогда можешь начать с письма, которое тебе передал его отец, — лицо Павловой выражало полное спокойствие, но внутри уже извергался вулкан. — Не было никакого письма, — Татьяна была непоколебима, — я тебе уже говорила, что его ненормальный папаша выставил меня за порог и велел больше не появляться. — Я помню, что ты мне говорила. А теперь я жду правду, — Павлова скрестила руки на груди, ожидая ответа. — Хорошо, я скажу, — Куркина выпрямилась, подвигаясь ближе к Ирине, — я не отдала письмо. Но он больше даже не пытался с тобой связаться. Ты думаешь, этот никчемный клочок бумаги что-то бы изменил? Очнись, Ира! Он бросил тебя! Убежал со своей мамочкой и даже не думал о тебе, — голос Татьяны становился все громче. Руки не находили себе места. — Что там было написано? — тихо спросила Павлова, не отрывая взгляда от подруги. — Тридцать лет прошло, ты думаешь, я помню? — развела руками Татьяна. — Что там было написано? — выделяя каждое слово, вновь задала вопрос Ирина, терпение которой было уже на исходе. — Наверняка что-то про любовь, Гена никогда не был оригинальным, — Куркина лишь усмехнулась, безмятежно глядя в окно, где то и дело кто-то слонялся. — Можешь идти работать. И впредь стучись, прежде чем зайти в мой кабинет. В радостные моменты Куркина всегда была рядом с Ириной, поддерживала ее в моменты печали. Однако сейчас Павлова, взглянув в глаза подруги, заметила в них хитрость и коварство. Словно актриса, она мастерски сыграла свою роль, и Ирина, погруженная в свои мысли, не сразу осознала, как рука, протянутая для поддержки, оказалась в холодной хватке предательства.

***

На Москву опустились сумерки, окутывая город мягким золотистым светом. Кривицкий, сидя за столом, неторопливо размешивал чай в фарфоровой чашке, погружаясь в глубокие размышления. Лёгкий пар поднимался к потолку, словно отражая его внутреннее состояние — смятение и тоску. Больничные стены казались ему тюрьмой, откуда он наконец освободился. Наконец-то он убежал от надоедливых врачей, которые каждый божий день внимательно изучали его состояние. Сын позаботился о том, чтобы от отца ни на шаг не отходили медсестры, но теперь он дома, где его никто не будет контролировать. Геннадий осторожно распахнул дверь. В квартире было тихо. Он медленно прошел вперед, осматриваясь вокруг. — Пап? — позвал он, проходя на кухню. — Вспомнил-таки про отца, — донеслось из темноты. — У меня была встреча по работе, — Гена осторожно подошел к столу, всматриваясь в размытый силуэт отца, — не мог раньше прийти. — Нашел работу? — удивленно спросил мужчина. — Нет, нашел отличного специалиста в свою клинику, — Геннадий шагнул ближе, позволяя взгляду привыкнуть к полумраку. — И когда уезжаешь? — Через пару дней. Уже звонил мой заместитель, меня ждут, — Геннадий присел на стул, отбивая по дереву какую-то мелодию, — может, выпьем? — Водочки? — оживился Кривицкий. — Чаю, — вздохнул Гена, — водочку нам с тобой нельзя. Так и не включив свет, они остались сидеть во власти темноты. Тяжело было смотреть друг другу в глаза, тяжело было начать разговор, тяжело было думать о том, что все это скоро закончится. Время словно остановилось, а тишина стала их единственным свидетелем, лишь изредка нарушаемая глухими звуками, доносящимися с улицы. Каждый из них погрузился в свои мысли, пытаясь найти нужные слова, чтобы выразить то, что терзало душу. В сердце завязывались узлы, и чем больше они молчали, тем крепче становился этот завязанный ком непереданных чувств. — Прости меня, — тихо проговорил Гена, переведя взгляд с кружки на отца, — я должен был приехать раньше. — Ты не виноват, — так же тихо ответил отец, — я знаю, как ты любил свою маму. Ты должен был быть с ней. — Я не приезжал не из-за мамы, — опустив голову, сказал мужчина, — я просто боялся, что встречу здесь её. — Поговорили бы вы уже, — с нескрываемым желанием помочь, советовал Кривицкий, — я по глазам ее понял, что она к тебе до сих пор неравнодушна. — Пап, ну о чем ты говоришь? — мужчина отчаянно покачал головой, — я уеду, и мы все это забудем, как глупый сон. — Дурак ты, Генка. Ду-рак, — отчеканил Илья Яковлевич и хотел было добавить что-то еще, как раздался телефонный звонок. — Это Ира, — шепотом произнес Гена, как будто их мог кто-то услышать. Внутри мужчины что-то защемило от предчувствия беды. Словно в замедленной съемке он слушал, как голос сообщал о том, что нельзя было ожидать. Неприятная новость обрушилась на него с такой силой, что в первые секунды он не был способен ни на что. Он пытался собрать мысли в кулак, но слова продолжали звучать в его голове как эхо. Положив трубку, он тихо сказал: — У Алекса на столе умер человек. И он пытается всем доказать, что виноват в его смерти.