всё, чтобы не скучать

      Серёжа ходит по всяким тусовкам, лишь бы не тонуть мыслями в своём прошлом, почувствовать внимание и тепло хотя бы от пьяной девушки, о которой на утро и не вспомнит. Впрочем, как и она о нём.       Вы видитесь только в стенах определённой квартиры, обычно ночью. После навсегда пропадаете из жизней друг друга (ну, может ещё пару раз встретитесь у общих знакомых, не обмолвив ни слова) – романтика панельных тусовок. Акуму эти одноразовые связи вполне устраивали: общение без обязательств, где никто друг к другу не привязывается, а следственно не перебирает потом в голове счастливые моменты в час ночи, тоскуя, – идеал, как он считает.       Все люди здесь – бездонная пустая яма, в которую можно было сбросить своё недовольство, злость, радость и другие эмоции, зная, что стерпят и оставят твои переживания на этом дне. Зато ты с чистой душой пойдёшь домой и не вспомнишь о том, кого и чем грузил вчера.       Этот раз и эта квартира – не исключение.       Серёжа действует по выученному сценарию: ищет жертву где-то на кухне, где обычно собирались одни из самых душевных собеседников. Но в этот раз ему не везёт: народу там много, а значит, вероятность присесть кому-то из них на уши минимальна (попросту никто из присутствующих не в состоянии выслушать его дольше пяти минут). Остаётся один беспроигрышный вариант – балкон. Там-то точно кто-то да найдётся.       Иногда он задумывался, может, осознавал, что поступает несколько эгоистично, вываливая груз своих проблем на малознакомых людей, зачастую не удосужившись даже нормально выслушать их в ответ: кивал и хмыкал, изредка бросал «ужасно, держись» что-то большее никогда не говорил. Ведь для самого себя ты главный персонаж, остальные – второстепенные. Ну, то есть не так важны. Какая разница, что там у них?       Балкон здесь какой-то ужасно маленький, узкий и неудобный, к тому же уже занят какой-то парочкой, где парень то ли целовал девушку, то ли пытался съесть, а рукой тянулся под юбку. Мерзость.       Что ж сегодня ему так не везёт?       Благо, одна из особенностей этой многоэтажки – общий балкон, запримеченный Серёжей ещё с улицы. Выходить из квартиры не хотелось, но если некому пожаловаться, а покурить в одиночестве, смотря на тусклый двор – тоже своего рода решение проблем, почему бы и не попробовать?       Выходить в футболке, не накинув на плечи даже олимпийки – большая ошибка. Но Акуме не хочется возвращаться. Тишина и отрезвляющий холод подъезда сейчас ему нравились больше, чем шумная квартира со скучными людьми. От балкона его отделяли только две двери: первая закрывала маленькую коморку с мусоропроводом, вторая из этой коморки открывала вид на тусклый город с высоты, кажется, шестнадцатого этажа.       Удивительно, не один Серёжа заприметил это место. У бетонного ограждения уже стоял парень. Похоже, сегодня всё-таки удастся убить двух зайцев одним выстрелом. Несмотря на скрипучую деревянную дверь, незнакомец даже не шелохнулся. Продолжал стоять как вкопанный, выдыхая дым и стряхивая пепел со своей сигареты.       Серёжа аккуратно, едва ли не крадясь, подошёл к ограждению и встал в полуметре от парня, ожидая, что в этот раз на него будет хоть какая-то реакция. Снова ничего. Это начинало малость подбешивать.       — Привет? — нерешительно начинает диалог. — У тебя есть зажигалка или тип того, я свою забыл.       Ответом служит немногословное мычание. После, не отрываясь от разглядывания улицы, ему протягивают зажигалку. Акума обращает внимание на чужую руку, рассматривая татуировку на пальцах и кисти, уходящую под рукав худи. Красиво. Чуть погодя зажигалку забирает, поймав себя на мысли, что так долго пялиться, наверное, некрасиво.       Серёжа уж было подумал, что всё-таки не судьба. Простоит тут, покурит, проморозится и пойдёт обратно. Но вдруг слышит голос:       — Не найдётся сигаретки? У меня последняя осталась, сам понимаешь.       На него наконец-то обращают внимание, даже поворачиваются в его сторону! Акума замечает ещё одну татуировку – wake up paralyzed (если он правильно смог прочитать) на шее.       — Да, конечно. — протягивает открытую пачку, где осталось всего-то две сигареты, одна из которых перевёрнута.       Серёжа ожидает, что заберут ту, что лежала нормально. Его ожидания в который раз за ночь не оправдываются: парень забирает перевёрнутую с особо издевательской ухмылкой.       — Мужик, ты же знаешь, что…       — Знаю, я специально. — вертит сигарету в пальцах, довольно лыбясь. — Отгадаешь?       — А сбудется, если не последняя?       — Не ебу. — смеëтся, прикуривая.       — Ты только что так бездарно въебал мой шанс загадать желание...       Судя по красным пальцам и носу, стоял незнакомый парень тут давно, может, половина его пачки ушла как раз за этот вечер — размышлял Серëжа, оглядывая неразговорчивого собеседника с ног до головы. Нельзя было не подметить цепляющие взгляд черно-красные волосы, что кудрями спадали на плечи. Таких он раньше на тусовках не видел. Нет, безусловно фриков тут хватало, но…       Впервые на него реагировали так безразлично: почти не смотрели в его сторону, ничего не говорили, будто его и вовсе здесь нет. Так-то никто и не обязан с ним сразу заводить диалог. Серёжа для всех в первую очередь такой же незнакомец, во вторую – в нём уже можно разглядеть собеседника. Просто раз шесть до этого всё было несколько проще, и люди попадались разговорчивей. Он, разнеженный повышенным вниманием к своей персоне, не привык сталкиваться с тотальным безразличием.       Серёжа решает уподобиться незнакомцу: облокачивается на ограждение, ёжась от прохлады (и бетона, и воздуха на улице) пытается скорчить физиономию равнодушия (выходит плохо) и устремляет взгляд на пустой мрачный двор. Середина сентября, а по цветам вокруг складывалось впечатление, что уже давно ноябрь. Хотя, возможно, это эффект серых панельных домов и хрущевок омрачал всё вокруг.       — Долго тут стоишь? — морозит глупость, лишь бы разболтать этого тихого парня, нагло стащившего у него перевёрнутую сигарету. Старается говорить специально флегматично, мол, ему тоже так-то всё равно, он для приличия интересуется.       — Тебе так хочется поговорить? — прямо, холодно, но, на удивление, не то чтобы грубо.       Незнакомец снова поворачивается в серëжину сторону, облокотив голову на свободную левую руку. Он пристально смотрел на Серёжу, изучая. В карих глазах можно было уловить ничем не прикрытую предвзятость вкупе с лёгкой насмешкой. Это начинало подбешивать.       — Что, если так?       — Ничего, попробуй. — хмыкает, выдыхая дым в сторону.       Звучит как вызов, а значит он попробует.       — А тебя как звать-то хоть?       — Курсед. Зови меня Курсед.       Серёжа хмурится, про себя медленно повторяя «К-у-р-с-е-д».       — Это же не твоё настоящее имя? — либо рано было вычеркивать его из списка типичных тусовочных фриков.       — Своё скажи, герой балконных разговоров.       — Серёжа, можно Акума. — как же глупо звучит, представляясь прозвищем.       Никакого «приятно познакомиться» следом не идёт. Ну и больно надо...       Нет, вообще-то надо. Серёже точно надо выбить из Курседа хотя б пару слов. Он привык спешить, не задерживаться надолго. Залетал на очередную тусовку. Находил красивых (и не очень) девушек, с которыми перекидывался парой слов. Те, проникшись его страданиями, кидались утешать – насколько могут это делать выпившие – бедного всеми способами. Реже находил парней, способных побеседовать с ним по душам, но с ними ситуация несильно отличалась.       Всю ночь купаясь в чужой ласке и внимании, на утро предпочитал молча уходить. Да, возможно, он давал не мало надежд на что-то большее или как минимум хотя бы на дальнейшее общение. Всё-таки не каждый способен поделиться чем-то глубоким и при этом дать собеседнику капельку внимания (приличия ради).       Серёже хорошо и одному было. Просто это «хорошо» иногда давало сбой. Заводить новые постоянные знакомства на этих второсортных блядушниках хотелось меньше всего. А вот кто-то на одну ночь вполне мог восстановить его «хорошо», большего и не надо было.       Когда тебе пусто разве важно, кем и какими способами ты заткнёшь пустоту?       Поэтому ему и не нравилось, что парень, представившись не пойми каким именем, похоже, считает себя каким-то особенным: та самая нетакуся, которой не нравится никто из присутствующих на вечеринках, но она есть на каждой.       Или ему не нравилось, что всё идёт не по идеально сложенному предыдущими встречами с людьми сценарию в его голове? Как ни гляди, кстати, в этот раз он бóльшую часть внимания тратит именно на человека, а не пытается перетянуть всё на себя сразу же. Это тоже не нравится. Исключений не должно быть, иначе это покажет его слабость.       Прохладный ветер напоминает Акуме, что он всё ещё здесь, на открытом общем балконе, не позволяя надолго теряться в своих мыслях.       — Почему ты не с остальными? — глупый вопрос.       — Потому что я здесь. — соответствующий ответ. — Не знаю, там шумно и скучно. — какой предсказуемый.       — Тебе всё это не нравится?       Вместо чего-то развёрнутого собеседник многозначительно пожимает плечами. Блять, из него вообще можно вытянуть что-то большее, чем односложные фразы? Бесит. Ужасно бесит. Но что-то держит Серёжу здесь. Уходить не хочется.       — Да, наверное, нравится. Когда как, знаешь.       В этом Серёжа его понимает: иногда здесь встречаются невыносимые люди, такие, как он, например. Если говорить серьёзно, порой нет никакого желания идти не пойми куда и терпеть всех этих шумных и пьяных людей. Только он всё равно пойдёт, и всё повторится: хата, жалобы, облегчение, побег. Стабильность.       — А ты почему здесь? — интересуется Курсед, кажется, чуть менее предвзято поглядывая на Серёжу. Весь такой озябший, в одной футболке, с едва заметной дрожью в покрасневших пальцах и полным недовольства взглядом, он мог вызывать только улыбку.       В ответе, откровенно говоря, Курсед не нуждался – интересовался из вежливости. Серёжа слишком часто появлялся на тусовках, чтобы его не запомнить, и слишком часто впоследствии сливался с дальнейшего общения, а потом неловко улыбался, взглядом здороваясь с теми, кому выговаривался в прошлую ночь. Так вот, Курседу прекрасно было ясно, почему он тут и вся его история, наверное, до ужаса банальна, и пересказать сюжет, ни разу не открыв книжки, не составило бы большого труда.       — Попытки забыться, может, найти новых знакомых, шаришь?       — И как, успешно?       Серёжа ведёт плечами:       — Забыться – вполне. Знакомства, ну… — Серёжа запинается, обдумывая, как много он может сказать ему. Очевидно, что врать смысла нет, но корректно сказать правду ещё сложнее. — Я могу быть с тобой честным?       — Тебе действительно нужно моё разрешение?       Серёжа смеётся: чего это он? С каких пор не всё равно на тех, кого он видит первый и последний раз. Он не привык беспокоиться о комфорте и чувствах других. Осторожничать – явно не серëжин конёк.       — Ха, ну… В общем, я не думаю, что одноразку есть смысл использовать дважды.       — У тебя закончились одноразки и ты перешёл на сигареты? — Акума игнорирует вопрос, сомневаясь в том, поняли ли его вообще.       — Люди здесь одинаковые, не думаю, что среди этих страдальцев можно кого-то выцепить на постоянное общение. Круто найти собеседника на пару часов, с бутылкой пива в дальнем углу квартиры выплакаться, да, но о чём с таким человеком дальше говорить?       — Бля, мужик, — Курсед заливается смехом, вцепляясь руками в ограждение, чтобы не согнуться пополам. — Какой же ты интересный, правда.       — Че блять?       Уже руки чешутся: Курсед выходит за рамки приличия (рамки, придуманные Серёжей пару секунд назад). Смеяться кому-то в лицо – верх неуважения.       — Извини-извини, — парень выдыхает, выпрямляется и пытается сделать максимально серьёзное лицо (получается неважно). — Ты просто тако-о-ой необычный. Скажи честно, в школе за последней партой сидишь и в капюшончике?       — Что ты вообще несёшь, ёбнутый? Я в шараге давно уже.       — Чем же ты принципиально отличаешься от тех страдальцев, с которыми так не хочешь общаться вне? Себя хоть слышишь?       Акуму посещает странное ощущение, будто только что кто-то со всей силы влепил ему смачную пощёчину, поставил под сомнение правильность рассуждений. Поэтому спешит оправдаться:       — Да, но…       — Может, если бы ты чуть менее эгоистичен, то и со знакомыми дела обстояли бы лучше? Раз уж разговоры с одноразками не помогают, почему бы не обратиться к специалисту или взять себя в руки, перестать шляться по пропёрженным хатам и ныться?       Виснет молчание. Серёжа глупо бегает глазами по парню напротив, а слова в предложения не собираются. Не это он ожидал услышать.       — В общем, не пойми меня неправильно, но за всё время, что я мельком замечал тебя среди толпы, — ага, то есть на протяжении неизвестного количества времени за Акумой следил человек, которого он сам-то впервые видит. Но это полбеды. Куда больше удивило, что кому-то настолько не всё равно (или просто у кого-то слишком много свободного времени – Серёжа не знает). — Ты только и делал, что метался от одного к другому вечно с унылой рожей. Мне кажется, давно пора было уже попытаться что-то поменять. Оно и понятно, почему у тебя со знакомствами всё плохо. Ты ведь такой же – пустой.       Курсед говорил всё это без какой-либо ярко выраженной эмоции в голосе: слова не были злостью, не были обидой, они больше были похожи на какой-то вывод. Будто на защите проекта вкратце поясняешь комиссии, что нового узнал в ходе проделанной работы. Его не получалось читать. Если в самом деле парню так всё равно (как всем на всех тут в идеале), к чему этот интерес к серёжиной персоне?       По-прежнему не находилось подходящих слов. Если так подумать, вырисовывавшаяся картина, где за тобой следил (мельком!) незнакомый человек – жуткая, а если ещё лучше подумать…       — Иди на хуй? — неуверенно выдаёт Серёжа. — Нет, ты серьёзно блять? Странно тебе мне что-то предъявлять.       — Я не предъявляю. Так, мнение сформировалось такое из наблюдений. Хочешь меня переубедить в том, что ты не такой же, как все тут? Как та самая сопливая серость, на которую ты пытался выебнуться.       И хочется Курседу вмазать – выебнуться по-настоящему, че уж там. Но в Серёже играет азарт, разожжённый этим… спором? словесной перепалкой? Подраться всегда успеет. Переубеждать он, конечно, никого не собирался. Да только слова всё же как-то неприятно задевают и промолчать не получается.       — Больно меня волнует твоё мнение. — уверенности в словах не прибавляется – бесящая улыбка Курседа так и не сходит с его лица.       — Судя по тому, как ты взъелся, всё же волнует.       — Иди на хуй.       Неожиданно для Серёжи, парень кивает, бросая еле слышимое «как скажешь», отходит от ограждения и направляется в сторону двери. Как досадно!       — В следующий раз, попробуй заняться решением проблем, а не мотай сопли на кулак каждый раз с новым человеком. До встречи, не мёрзни, Серёж.       Хлипкая деревянная дверь, отделяющая балкон от подъезда, негромко хлопает. Курсед и вправду уходит, оставляя Акуму наедине с кучей мыслей. Если это было его первоначальной целью – справился Курсед с ней на отлично.       Сука, а ведь Серёжа действительно весь промёрз.

***

      Слова всё-таки кольнули туда, куда нужно. По крайней мере так чувствовал Серёжа. По стандартам было все пять стадий принятия:       Отрицание. Ещё тогда, на балконе, эти жалкие попытки всем видом доказать чужую неправоту.       Гнев. О! А это было когда кулаки чесались, грозясь выйти на замену не нашедшимся словам. Гнев был и позднее, когда возвращался утром домой, пиная некрасиво лежащие на асфальте пожелтевшие листья, то и дело пачкаясь в грязи осени и ругаясь под нос всё сильнее.       Торг. Ну, наверное, не всё так плохо, как ему высказал Курсед. И к тому же, если таких нытиков там много, то почему перепало именно Серёже? Нет, безусловно в одном ряду он с ними не стоит! У него-то проблемы серьёзней.       Депрессия. Нет. Это точно мимо. Акума не настолько отчаялся и загонялся.

Принятие (частичное).

      Самый неприятный пункт. Рыться у себя в голове, не пытаясь в очередной раз прибедниться и пожалеть себя – тяжело. Всегда хочется делать себе поблажки, мол, я такой-то, особенный, поэтому реагирую несколько иначе, и мои действия можно объяснить. Однако считать себя особенным глупо.       Думает Серёжа над этим неприлично долго (целых две недели!). Пока на пары идёт, пока пишет конспект, на проверочных и по дороге домой.       Думать – одно, принять как факт про себя – другое. Со вторым выходит туго. Как тут не закрутиться в цикле гнетущих мыслей, наблюдая мрачные осенние краски. Так сильно хотелось позволить себе подольше погрустить, загадочно поглядывая в окошко на то, как ветер срывает с дерева последний листочек. Но так сильно не хотелось оставаться в этом состоянии надолго.       — Знаешь, я не думаю, что проблема в тебе была… — говорила ему как-то симпатичная девушка на очередном сборе в незнакомой квартире.       Эти слова начинали казаться какой-то глупой лестью на контрасте с тем, что выслушал он чуть больше двух недель назад. Ну, точнее, если бы в словах Курседа не было правды, то, вероятно, Акума даже не задумался бы над ними. Как оказалось, получить словесный подзатыльник от не менее симпатичного человека куда эффективней, чем слушать лестную поддержку.       Ни то, ни другое не было чем-то объективным. Всего лишь «мнение», но оказывает разное влияние и наталкивает на разные размышления.       Серёжа думает-думает-думает. Надумывает многое. Появляется новая проблема: хочется с кем-то поделиться всем этим. Поделиться с тем, кто не будет бездумно оправдывать каждый его поступок. Кто-то как… Блять?

***

      Насколько наивно ведёт себя Серёжа, спустя полмесяца направляюсь в новую квартиру, где сегодня собрались все знакомые ему лица, в надежде выцепить одного конкретного человека? Выцепить человека, о котором всё, что знаешь – глупое прозвище и внешний вид. И каков шанс, что в этот раз он пришёл? Мало ли мировоззрение там поменялось, ценности сменились, личная жизнь в конец концов появилась…       Акума для себя решает: если и не увидит снова, то в этот раз хотя бы постарается развлечься, а не разгонять с какой-то красивой девочкой мысль о том, как же ему всё же не везёт ни в любви, ни с друзьями. По крайней мере, это более эффективный способ забыться, чем из раза в раз обмусоливать одну и ту же проблему с разными людьми.       И то и другое – побег от проблем. Но если не можешь поменять ситуацию, поменяй своё отношение к ней.       «Какая же банальщина» – думает Серёжа, переступая порог новой для него квартиры. Хотелось бы знать, кто же так радушно принимает в гости кучку непонятных людей разных возрастов. Кто тратится на съём квартиры, чтобы забухать в сомнительной компании. Наверное, не от хорошей жизни это делается. Кто вообще от хорошей жизни шляется по хатам?       Не проходит минуты, как в руки уже кто-то суёт открытое пиво и, заливаясь смехом, просит чувствовать себя как дома. Пить или не пить – вот в чём вопрос. На этот вопрос ответит сам себе чуть позже, сейчас вообще не до этого.       Курсед довольно-таки яркий, как минимум волосами выделяется точно. Акума пытается выловить хоть небольшой намёк на черно-красную макушку где-нибудь, попутно здороваясь с ребятами с прошлых тусовок.       — Ищешь кого? — спрашивает парень с забитой шеей и руками, кажется, его звали Мишей.       — Если честно, да. Ты не видел, э-ээ… Парня короче, повыше меня будет и с крашеными в черно-красный волосами?       — Ты про Кира? Вы что, знакомы?       Сколько же ненужных вопросов. Лучше бы по делу ответил!       — Я ебу что ли как его зовут? Скорее всего.       — Понятно. А зачем он тебе?       — Да блять, что сложного в том, чтобы ответить на четко поставленный тебе вопрос? — Серёжа злится. Сильнее непрошенных нравоучений он ненавидел глупые вопросы.       — Эй, успокойся, мужик. Пивка хлебни, хз. — по лицу Серёжи понимает, что шутку его совсем не оценили. — В общем, где он сейчас – не знаю. Полтора часа назад с какой-то девкой пиздел о чём-то на кухне. Потом говорил, что курить пойдёт и исчез. На балконе здешнем я его не видел. Может, как обычно, съебался куда-то в подъезд.       — Всё, спасибо, давай! — благодарит, пулей вылетая в подъезд, не беспокоится о том, как со стороны выглядит странно.       На одни и те же грабли не наступает. Одевается потеплее, в худи. По-другому уже и погода не позволяет: всё к середине осени близится, сильнее холодает.       А от Миши, погляди, был толк. Теперь Серёжа знает чуть больше, чем нихуя.       Выйдя за пределы квартиры, тормозится у двери: не понимает, надо ли это ему. Вряд ли такие разговоры требуют продолжения, и вряд ли его вообще хотят видеть вновь. Серёжа цепляется за въевшееся в голову «до встречи», что было брошено скорее как формальность: земля круглая, и так и так бы где-нибудь да встретились. Но раз уж земля круглая, а круг знакомых общий, почему бы не стать инициатором встречи?       Серёжа делает шаги в сторону дверей на балкон. Всё-таки показаться глупым или, не дай Бог, задетым чужими словами (пусть и был такой момент) в масштабах этого мира значит плюс-минус ноль, никто от этого не умирал. И вообще, чего так бояться? Раньше как-то не приходилось думать над своими действиями. Несмотря на то, что каждый день что-то меняется, ощущение этого приходит Акуме только сейчас, когда он, не зная конкретной причины, почему-то, блять, волнуется.       Если причина волнений – Курсед, становилось ещё больше не по себе. Как же сильно зацепили те слова.       Дверь на балкон распахивается. Пусто. Ветер свищет. Неужели Миша ошибся? Серёжа хотел вернуться назад, но так было бы слишком просто. С балкона выходит на лестницу, принимая решение подняться выше: какой дурак вниз будет спускаться? Может, в таких рассуждениях не было логики, однако сработало как надо (либо же Курсед был предсказуем).       Акума открывает скрипучую деревянную дверь, ведущую на общий балкон на седьмом этаже, и тут же видит знакомый силуэт. Всё как тогда: на него ноль реакции, лишь очередной окурок летит вниз.       — Привет, Серёжа.       — И тебе привет, Кир. — встаёт рядом с парнем, в этот раз чуть сокращая дистанцию между ними. Сокращает, потому что фактически знакомы. Сокращает, потому что хочет перестать осторожничать с ним.       О, обращение по имени, похоже, стоит его внимания! Курсед поворачивает голову в сторону парня, удивлённо вскидывая брови. Секундное удивление, быстро сменившееся на заразительную улыбку.       — Ну, чего хотел на этот раз?       — Ты узнал меня по шагам?       Парень жмёт плечами:       — Предчувствие было такое, знаешь.       Кир не говорит это с какой-то неприязнью и предвзятостью, которую в прошлую их встречу не пытался скрыть. Такие изменения заставляют Серёжу слегка напрячься. Улыбка больше не похожа на злую, насмешливую. Она приобретает более добрый оттенок, а во взгляде не проскакивает снисхождение.       Серёжа тупит, меняется в лице и смотрит на Кира так, будто решает самую сложную задачу по математике, не научившись считать в уме. Крутит бутылку в руках и выглядит глупее, чем на уроках алгебры при попытках умножить столбиком.       — Что? — проходит минута, прежде чем Акума замечает пропажу пива. И то замечает лишь потому, что Курсед, стоящий здесь с пустыми (если не считать пачку и зажигалку) руками, откуда-то достаёт полуполную стекляшку, а сам Серёжа чувствует странную лёгкость. — У меня что-то не так с лицом?       — Да. Оно выглядит таким добрым, не как в прошлый раз.       Кир чуть не давится пивом. Сначала морщится от алкоголя, потом сдерживает смешок.       — Теперь глупым…       — Тебе не угодишь, — тянет пачку с зажигалкой – обмен. — на. Чем я в прошлый раз тебя так напугал?       Пальцы у Курседа холодные – подмечает Серёжа, случайно касаясь их, когда забирает зажигалку. Опять стоит подолгу на морозном общем балконе... Что только интересного в этом Акума не поймёт. С таким успехом на вечеринки можно не ходить, раз всё равно большую часть времени проводишь один и даже не в квартире.       Возвращаясь к вопросу собеседника, Серёжа, слегка подумав, говорит:       — Не знаю, ты показался мне злым и грубым, а каждое твоё слово звучало как попытка меня намеренно задеть. — он до конца не понял, как найти подход к Киру, что и как лучше говорить. Сейчас прямолинейность казалась единственным вариантом, чего тут вертеться?       — А, забей. У меня настроения не было, а у тебя на лице было написано «буду персональной занозой в заднице».       Серёжа в другой подобной ситуации разозлился бы, недовольно пробурчал себе под нос и, театрально хлопнув дверью, ушёл б. Здесь его заставляет остаться смешное чужое откровение, спокойная обстановка и странное желание поговорить именно с Киром.       — А я думал, что ты напыщенный придурок, дающий всем неебически важные жизненные советы.       — От своих слов я всё ещё не отказываюсь.       Недопитое пиво ставит на пол и забирает свои сигареты с зажигалкой.       — Иди на хуй, — Акума посылает, но стоит Курседу дёрнуться в сторону дверей, придерживает его за рукав худи. — Нет. Короче, э-ээ… Твои слова заставили меня задуматься.       — Так и скажи, что задели.       Курсед определённо чувствует себя победителем, высокомерно задирая голову. Не со зла, с игривости.       — Как с тобой разговаривать блять?       — Ну не злись, Серёж. — и Серёжа правда не может злиться, когда Кир ведёт себя так несерьёзно.       «Серёж» так вообще было сказано с такой довольной улыбкой, что не заулыбаться в ответ было чем-то невозможным. Акуме кажется, что улыбка Курседа – тоже что-то невозможное. Иначе нельзя было объяснить, почему в голову лезли мысли в стиле: «ему идёт», когда чужая радость обычно бесила, а улыбки казались однотипными и неискренними.       — Может задели, я хуй знает. Я себя таким ебейшим мудаком почувствовал в моменте и не мог отмыться от этого чувства всё это время. — парень наваливается на ограждение, вздыхая. — До сих пор думаю об этом.       Словно на автомате позволяет себе сказать всё прямо. Кир вызывал в нём смешанные эмоции, и последнее, что планировал Акума – открывать ему душу. В тихом омуте черти водятся, а этот кучерявый сам как дьявол в серёжиных глазах. Тогда это вполне объясняет странное доверие.       Курсед подходит чуть ближе, Серёжа почти рефлекторно дёргается: не знает, чего ожидать. Ни одно из накрученных предположений не проигрывается. Его трепят по волосам несколько секунд, после складывая руки на парапет. Он эти пару секунд по ощущениям не дышал вовсе. Замер, зажмурился, по телу побежали мурашки. Слишком неожиданный и нежный вышел жест для Кира.       — Загоняться тоже не варик, ты че.       — Ты был прав. Просто я не был готов услышать правду. — опять куча мыслей начинает лезть в голову. Хочется растечься жижицей прямо на этом грязном бетоне, лишь бы не думать о происходящем вокруг. Как на тех грустных анимациях в районе башки появляется куча черных линий, путающихся в комок.       Мысли о прошлом переплетаются с мыслями о правильности настоящего, заставляют теряться. Ты пытаешься ухватиться за какую-то одну, а по итогу в голове каша.       Кир не спускает взгляда с молчаливого Серёжи, который сейчас смотрит не в его сторону, а на тёмную улицу, где толком ничего не видно. Самому становится как-то не по себе. Подушкой для слёз он быть не привык. Уйти в такой момент тоже было бы неправильно. Не такой уж Курсед черствый.       — Всё хорошо?       — Я заебался. — на выдохе отвечает Акума, лениво поднимая голову. С Курседа пропала та ухмылка, парень выглядел слегка взволновано. Серёжа оживился почти моментально. В его представлении у Кира было два состояния: похуистически грубое и издевательски насмешливое, разблокированная только что эмоция – открытие. — Думаю, тебе меньше всего хочется об этом слушать.       — Слишком много думаешь. — успокивающе поясняет.       Не хотелось бы – ушёл. Зачем-то ведь он продолжает здесь торчать и внимательно выслушивать товарища по перекуру.       — Именно в этом и проблема! — Серёжа съезжает вниз по ограждению, садясь на промёрзший пол. — Я всё время думаю-думаю-думаю, пытаясь прийти к какому-то универсальному ответу на все свои вопросы и проблемы.       — Но ты же знаешь, что такого ответа нет?       — Знаю. — неуверенно пытается опереться головой о чужие ноги, ожидая, что сейчас-то Курсед точно отойдёт, заставив повалиться Серёжу на холодный бетон (а он и не подумает встать). Ожидания, к счастью, не оправдываются. — Это плохо, что я пытаюсь заменить человека всеми способами, но не нахожу того, кто мог бы справиться с этой задачей?       — Это отвратительно. — какой ещё ответ следовало ожидать от Кира? — В первую очередь ты себе же хуже делаешь, во вторую – людям. Получается никто не в плюсе.       — Ты говоришь такие банальные вещи, жаль, что до меня всё никак не доходит.       — Оставляй прошлое в прошлом.       — А если я не хочу, чтобы человек оставался в прошлом?       — Твои хотелки он не учитывал. — подмечает Курсед, в который раз закуривая. — Да, это легко говорить вот так, как делаю я. Ты можешь не прислушиваться ко мне вообще. Но если ты думаешь, что я через это не проходил, ты ошибаешься.       — У тебя что?       — Это неважно. Если бы в интересах человека было остаться, он нашёл бы тысячу и одну причину. Или если же всё же ты был мудаком, то это повод проанализировать ваши отношения, чтобы в будущем не наступать на те же грабли.       — Как я пойму, где ошибся, если мы, блять, с человеком даже не поговорили?       — Попробуй встать на чужое место и посмотреть на ваши отношения с другой стороны. — дотлевшая до фильтра сигарета летит в горлышко бутылки, попадая точно в цель, тухнет. — Пока ты сам не успокоишься, не ищи замену в других, это подло. Никто тебе не поможет в полной мере, кроме себя самого, ну, или специалиста. Неужели ты не понял этого за всё время, что шлялся по хатам? Надеялся, что кто-то точно будет особенным, или что отъебнёт, после единичного случая разговоров или, о Боже мой, чего-то большего с кем-то?       — Ты опять какой-то злой. — ворчит Акума, пытаясь опять проигнорировать нужные слова.       — Ни капли.       — Ладно, я поступаю глупо. — сдаётся быстро.       — Хотя бы признаёшь это.       — От этого не легче.       — А кто сказал, что полегчает быстро? Да и признавать одно, другое – пытаться перестать вести себя так. Ты привык к этому образу жизни и, естественно, не сильно-то хочешь что-то менять. Толку-то от всех моих нравоучений, если ты всё равно поступишь по-своему. — голос Кира звучит уставши, то ли от понимания, что все его попытки поддержать в конечном итоге никогда не оценят по достоинству, то ли в целом от переутомления. — Вставай уже, что у тебя за привычка отмораживать себе что-то?       Не без труда, с помощью Курседа, Серёжа всё же поднимается, отряхиваясь. Внутри куча противоречивых мыслей, эмоций. Главная из них – банальная благодарность. Вторично думается о неправильности происходящего здесь: разнылся ещё и при человеке, которого грузить хотел в последнюю очередь.       То есть он без стыда поплакался в плечо бы какому-нибудь парню с квартиры, девочке, одиноко сидящей на кухне. Но Кир – что-то новое, не похожее на остальных ребят. Как же ярко он выделялся на фоне всех в этих бесконечных пьяных квартирных марафонах: Курсед не то чтобы пил, точно не упарывался чем-то и к другим особо не лез. Наверное поэтому Акума сначала не обращал на него внимания.       Слишком тихий для такого как Серёжа, но, оказывается, Серёже нужен был не шум.       Сейчас, находясь на расстоянии меньше метра, именно ему хочется сказать:       — Спасибо. — что уже во второй раз заставляешь меня задуматься, не позволяя прибедняться. Так и хотелось добавить, но ограничивается одним словом. Серёжа старается подавить в себе желание обнять парня: вряд ли Киру это нужно, да и слишком по-девичьи, сентиментально.       — Да не за что. — безэмоционально произносит Курсед, натягивая слабую доброжелательную улыбку.       — Знаешь, если тебе тоже есть о чëм поговорить, то я бы…       — Не о чем. Я просто брожу с квартиры на квартиру, чтобы развлечься.       Конечно есть о чем. Развлечься – лишь наполовину правда. Он не находит нужным говорить об этом именно с Серёжей. Тот, со своей дырой внутри, едва ли сможет ему помочь. А если брать в расчёт и его отношения практически ко всем здесь, то доверять точно нецелесообразно.       — Поэтому каждый раз зависаешь вдали от всех? — с недоверием интересуется Серёжа, выгибая бровь. — Это самая неубедительная фраза, что я когда-либо слышал.       — Мне бывает грустно слишком часто, чтобы подолгу находиться одному в четырёх стенах. Тут вот много интересных кадров: ты, например. — Кир пихает Акуму в бок, улыбаясь уже искренне.       Серёже от этого не спокойней. Он цепляется за слово «грустно» – это первый раз, когда Курсед выдаёт что-то настолько откровенное. И первый раз, когда хочется искренне узнать причину грусти. Будто он в принципе единственный здесь, кто воспринимается отчего-то не как развлечение на один вечер.       — Ты уходишь от темы.       — Кто вообще сказал, что я буду делиться с тобой этим? Мужик, разве у одноразки не закончились тяжки? Выкини её, зачем продолжать в руках крутить.       — Ты не доверяешь мне?       — А должен? — контраргумент, затыкающий Серëжу. Правильно, ничего он ему не должен. — Не нужно интересоваться моими проблемами из вежливости, я не люблю такое.       Хотелось возразить, воскликнуть: нет, мне действительно интересно! Хотелось, а вышло только стыдливо промолчать, отводя взгляд в сторону. Серёжа сам себе тоже не поверил бы, поэтому прекрасно понимал Кира. Но ведь на самом деле всё по-другому! Попробуй докажи это человеку, которому затирал полмесяца назад за скучных однотипных людей, нелестно называя их «одноразками», а теперь начинаешь интересовать им самим.       Извиниться не может – будет звучать как подтверждение кировских слов. Да уж, отличный повод думать наперёд, что говоришь.       Минут пять они стоят в этой неуютной тишине, прежде чем Курсед поднимает бутылку с пола и устремляется к выходу, не проронив ни слова.       — Прости, если…       — Не мерзни только. — перебивает, скрываясь за дверьми.       Видимо в его стиле оставлять за собой последнее слово, кучу вопросов и пустоту. Сразу начинает ощущаться холод наступающего октября, на который до этого внимания не обращал. Их диалог с самого начала строился как-то странно, после вообще не пойми как зашёл в непонятное русло и так же странно оборвался. Серёже влепили самую сильную пощёчину, не поднимая руки. Дважды.

***

      На этом их встречи должны были закончиться: Серёжа поговорил о чём и хотел, был предельно откровенен и высказал больше, чем планировал. Но чувство неудовлетворенности почему-то побуждало искать ещё один повод встретиться. Шаблон тусовочных собеседников Курсед разорвал в клочья одним своим первоначальным нежеланием слушать, после – нежеланием говорить. Как это так? Впервые Акуме стало по-настоящему интересно. Впервые он испытывал благодарность за совет: ведь, как оказалось, необходимо было именно прямо и грубо, а не мягко и льстиво.       Раньше Серёжа приходил домой полностью отдохнувший, набравшийся сил от общения с людьми, и мог откисать в четырёх стенах до следующего момента, когда нахлынут воспоминания вместе с разрушающими мыслями. Последние две недели дома он думал исключительно о Курседе. И не сказать, что такой расклад событий его не устраивал.       Зона комфорта – ни о чем не думать, ни о чем ни беспокоиться, ни пытаться что-то решить. В эту зону комфорта, как не крути, Кир не вписался бы ни за что. Поэтому он своевольно разбивает убеждения вдребезги, заставляя осмыслять каждое своё слово, действие.       Поразительно, оказывается, вне зоны комфорта даже лучше, пусть и неприятно местами. Лучше неприятно, чем без движения.       Серёжа натурально сходит с ума. Осень в самом разгаре, а когда там обострения всяких болячек у шизофреников? Это глупо привязываться к кому-то в провонявших спиртом и сигаретами панельках. Глупо рассматривать кого-то не как развлечение. Акума готов был поспорить, что тот же Миша – обычно инициатор всех пьянок (по крайней мере на каждой был в центре внимания) – на полном серьёзе не поддерживал общение с этими ребятами.       Долгое время ему казались все здесь монотонными серыми пятнам, лица были помечены крестиками, чужие слова никогда не задерживались в голове надолго. Но что, если в скуке виноват лишь он сам?       Подумать только, что причиной саморефлексии стал кто-то из этой серой массы. Подумать только, что теперь Серёже хотелось вернуться уже в третий раз к одному конкретному человеку, не искать кучу новых однодневных друзей.       Хотелось наконец-то узнать Курседа поближе. Но как? Он явно не из тех, кто просто откроется тебе. Куда замороченнее большинства здешних. Придётся выкручиваться и вести себя намного аккуратней. Да и собственное прошлое сковывало: мрачные мысли с силой хватались за края одежды каждый раз, как Серёжа чувствовал что-то обманчивое, разжигающее в нём тот самый неподдельный интерес, и оттягивали назад, напоминая о том, чем кончилось всё раньше.       Акума иронизирует сам над собой, понимая, в какую ситуацию медленно, но верно погрузился. Лежит на кровати и бессмысленно втыкает в трещины на потолке, будто в них найдёт ответы. Голова начинала болеть от этого цикла безрезультатных размышлений.       Кир в самом деле был настоящем проклятьем: залезал в души так глубоко и бил точно в цель, заставляя кровить только-только начавшие затягиваться шрамы. Работало лучше любого терапевта. Шрамы гноились, ныли, потому что не были должным образом обработаны, а Курсед действовал больно, резко, но после него становилось легче.       Два кратких разговора выбили из Серёжи больше дури, чем двадцать два с другими. Ему нравилось быть в чужих глазах бедным мальчиком с тяжёлым прошлым. С Киром это не работало, не хотелось. От него при первой встречи несло отстранённостью и ранним зимним холодом. Мороз чувствовался отчётливо, касался всего, до чего мог дотянуться. При второй Акума понял: рядом с ним намного теплее.       У них оказалось больше общего, чем думал Серёжа. Как минимум вечно один балкон на двоих. Как максимум, видимо, похожие способы побега от проблем.       Поэтому каждый раз зависаешь вдали от всех?       Главное различие в том, что каждый делал это разными способами: Курсед выбирал одиночество, холод, Акума – толпу. Нет ничего удивительного в том, что при первой встрече они не поладили. Да и последний их разговор был достаточно странным. Все встречи заканчивались резко и неожиданно, так, будто бы не увидеться снова невозможно было.       Ну, кажется, Серёжа нашёл достаточно причин, чтобы встретиться с Киром снова. Бог любит троицу, верно? Может хоть в третий раз у них выйдет что-то нормальное.

***

      Откуда вообще такое волнение перед замызганной шестнадцатиэтажкой? Третья неделя октября. Чем ближе к зиме, тем холоднее ветер. Держать телефон в руках на улице становилось всё менее комфортно. Но Серёжа несколько минут стоял и втыкал то на сообщение от Миши с адресом, то на гугл карты, пытаясь удостовериться в том, что нигде он не проебался. Ещё минута точно ушла на осмысление приписки в конце сообщения: «Курсед тоже будет, кстати».       «Какое важное уточнение» — возмущенно бурчит себе под нос. Вообще-то да, важное.       За это время Серёжа успел полюбить дома с большими общими балконами, сам не понимая почему. Было что-то красивое в том, чтобы деловито раскуривать сигарету на просторном балконе, где минимум людей (один Кир), наблюдая за тёмным сонным городом.       Хотя кого он обманывает, если бы не Кир, то Акума наверняка откинулся б там от давящей тишины и скуки, никакая бы эстетика стрёмных панелек не спасла бы его.       Чем медленнее ехал лифт, тем сильнее накрывал небольшой мандраж: вдруг в этот раз Серёжу точно пошлют?       Когда он открывает дверь, то моментально замирает в проходе: Кир стоял в двух метрах от двери, повёрнутый спиной. Не пришлось искать. Проблема заключалось в том, что нужно было все-таки пройти внутрь квартиры. Вторая проблема – Курсед, судя по всему, занят мило беседует с какой-то девушкой (интересно он с ней же разговаривал в прошлый раз; кто она ему?). Отвлекать не хотелось, как и упускать шанс.       Серёжа закрывает за собой дверь, стараясь максимально тихо и аккуратно пройти внутрь квартиры, не привлекая к себе лишнего внимания. Выходит успешно до тех пор, пока чья-то рука не ложится на плечо, оттягивая парня слегка назад, а голос, раздающийся над ухом, не шепчет:       — Если захочешь покурить вместе, буду ждать тебя через десять минут на балконе.       У бедного Серёжи от этого шёпота мурашки бегут, непроизвольно краснеют щëки и, похоже, сердце начинает биться сильнее. Он оборачивается назад, смотрит в сторону Кира – тот возвращается к диалогу с девушкой, самодовольно улыбаясь краешком губ. Акума готов поклясться, что эта улыбка была адресована отнюдь не миловидной брюнетке. Осознание этого честно отчего-то заставляло слегка встревожиться.       Возможно, Серёжа влип сильнее, чем думал.       Серёжа места себе не находит: десять минут длятся как все сто десять. Кир знал, что он придёт, знал, что ради него. И не хочется к кому-то подходить, дабы скоротать время. Хочется говорить, говорить с ним. У Акумы были другие друзья, отнюдь не всегда он сидел зажатый четырьмя стенами и не всегда шлялся по гостям. Просто делал всё, чтобы не скучать. К друзьям привыкаешь, от них устаёшь, а новых эмоций хотелось всегда.       Но страх обжечься, как Серёжа обжёгся однажды, побуждал каждый раз менять людей, вести себя как последний мудак, не задерживая внимание на ком-то одном.       С Курседом так не хотелось. Сам не хочет понимать почему.       Громко играющая музыка отходит на второй план. У Серёжи нет сил отвлечься на этот шум. Толпа замыливается, всё кажется таким нереальным, что начинает кружиться голова. Парень опирается о стену, пытаясь устоять на ногах. Выйти на свежий воздух теперь банальная необходимость.       Счёт времени давно потерян. Что-то красно-черное больше не мельтешит перед глазами – это было единственное, за что цеплялся серёжин взгляд, – ушёл-таки, как и говорил.       Пока на диване ютится семь человек, Серёжа покидает квартиру, так и не успев ни с кем поздороваться. Ну и похуй. Навряд ли его отсутствие кто-то заметит, а если и заметит, то точно не пойдёт искать. Компания всегда расходилась в разное время: кому-то до сих пор родители запрещали оставаться на ночь, кто-то просто не хотел, у других были ещё какие-то дела вечно. Так и получалось, что с большой группки людей под ночь оставалось в лучшем случае пять.       Серёже нравилась компания, ему льстило внимание, комфортно было отвлекаться на шум и визги во время игр в «правда или действие», но чувство чего-то неправильного вечно не покидало его.       И что, блять, произошло? Из всех легкодоступных вариантов приглядывается самый отстранённый. Да ещё кажется отчего-то правильней других. Обычно «кажется» ничем хорошим не заканчивалось.       Только вот пора бы позволить себе ошибаться и не бояться ошибок. В любом случае всё будет хорошо, в крайнем – ещё лучше. Такой девиз намного больше сил придаёт, в отличие от всяких страдальческих.       С этими мыслями Акума стоит у деревянной дверцы на балкон и, вдохнув, наконец тянет ручку на себя.       Стоит знакомому предноябрьскому ветру вновь коснуться его лица, а глазам заприметить знакомую толстовку и разноцветную макушку, губы сами по себе расплываются в мягкой улыбке. Реакция Курседа, а точнее её отсутствие, уже кажется чем-то родным, привычным. Оба знают, что никому, кроме них, не всрался перекур вне квартиры: все дымили либо бесстыдно внутри, либо на маленьком балконе. То ли дело здесь, на общем, где открывается вид практически на весь город. Особенно красиво он выглядит сейчас, ночью, когда (почти) каждый фонарик, окошко дома, фары машин и вывеска аптеки – всё светится.       Неуверенность чувствуется парнем в каждом своём действии. Вот он подходит ближе и становится рядом (достаточно близко, практически соприкасаясь локтями). Чуть подаётся вперёд, оглядывая улочки, рассматривая прохожих-муравьев. Всё никак не соберётся с мыслями (и силами) что-нибудь сказать, ну или хотя бы взглянуть на Кира.       Курсед проявляет инициативу первый: протягивает полупустую пачку, зажимая её между указательным и средним пальцами, а между среднем и безымянным держит зажигалку.       — Че нового расскажешь?       — Я думал, у тебя есть что мне рассказать.       — Не-а. — Кир забирает пачку с зажигалкой обратно. — Я о-о-очень скучно живу, чтобы ты знал.       — Прям-таки скучно? — Акума глядит то ли с каким-то вызовом, то ли с искренним удивлением.       — А ты что, веселее?       — Да нет, в общем-то… — парень пожимает плечами, мимолётно посматривая на улицу. — В последнее просто слишком много думаю… Обо всём, в принципе.       Нельзя сказать, что их диалог зашёл в тупик. Пусть со стороны всё выглядит именно так. Отвечая за себя, Серёжа может сказать, что он, наоборот, хочет сказать о многом. Однако не до конца понимает, достаточно ли они близки, чтобы можно было непринуждённо говорить и говорить.       Наверное, всё же нет.       Подытожим ситуацию: Серёжа определённо ближе всех из компании считает Курседа. Неважно, что вне их балконных свиданий они ни разу не общались. Почему-то он зацепился именно за него, и отпускать, как это было с другими, не хотелось. Вообще, это первый раз, когда что-то подобное происходит на этих вечеринках. Раньше хватало собеседника на один день, дальше скучно. Сейчас система даёт сбой.       Хотелось хотя бы частичкой тела чувствовать, что чувствуют к нему и как всё же относятся. Из предыдущей встречи сложилось впечатление: так себе. Но если всё было бы так плохо, разве позвали бы сегодня снова курить?       Акума практически физически ощущает, как его с ног до головы разглядывают, точно впервые видят. Нельзя сказать, что его это не напрягает: черт знает, что у Кира на уме. Вкупе с бесконечными размышлениями Серёжи об их непонятных взаимоотношениях – полноценный повод встревоженно спросить:       — Что-то не так? — чуть хмурится и склоняет голову вбок, стараясь не упустить ни одно изменение в лице напротив.       — Не, ты просто подозрительно молчаливый. — к проницательному взгляду прибавляется лукавая усмешка.       — А, то есть ты позвал меня сюда, чтобы я тебя развлекал?       — Заметь, я этого не говорил. — Серёжа слабо ударяет того в плечо, ворча что-то неразборчивое. — Мне просто нравится с тобой время проводить.       — Что?       — М-м? Ты о чём?       Удивление, граничащее с лёгким испугом, быстро сменилось на недовольную мину. Акума отворачивается, показушно обижаясь и бросая несколько нелестных слов напоследок. Эта несерьёзность действительно раздражает. Да предъявить не за что. Киру лишь бы непреднамеренно запутать Серёжу, будто тот не размышлял последний месяц об их встречах.       Впрочем, злиться долго не может: видит, как ему снова тянут пачку, где, по иронии судьбы, как в первый их перекур, лежат две сигареты: перевёрнутая и нормальная.       — Ну че, сбылось в тот раз? — не тонко намекая, Серёжа поглядывает то на сижки, то на Курседа.       Тот, кажется, всерьёз задумывается, отводят взгляд в сторону и даже прикусывает губу – ну актёрище! Секунд пятнадцать спустя с максимально важным, довольным видом кивает головой. Таким ответом даёт непрямое разрешение взять именно ту, перевёрнутую, сигаретку.       Серёжа правда до конца ещё не понял, как работает эта байка с желанием на неправильно лежащей сигарете, но надеется, что его обязательно сбудется вне зависимости от того, каким способом будет та скурена.       Курсед, очевидно, берёт оставшуюся – выбор не велик – и закуривает, не давая своему сокурильщику такой же возможности.       — От одной не ссышь?       — Меня два раза просить не нужно.       — И с первого похуй?       Не похуй, совсем не похуй. Просто предложением слишком заманчивое.       Парень чуть наклоняется вперёд, встречаясь кончиком своей – незажжённой – сигареты с другим – тлеющим. Делает несколько вдохов, стараясь не обращать внимание, в какой неприличной близости от кировского лица он находится. Да ручки всё ж подрагивают, а дыхание малость сбивается.       — Сорян, кста, за прошлый раз. Сам посуди, стал бы ты доверять тому, кто при первой же встрече начал тебе затирать, какие все здесь унылая и серая масса?       Серёжа, признаться, не думал, что этот разговор вообще поднимется. Хотел, но не думал. Потому что Кир будто своим уходом (и от него, и от ответа) поставил точку: ни шанса на что-то откровенное с его стороны. Как оказалось, не всё потеряно.       — Я полный идиот.       — Ага.       Молчание опять виснет между ними. Одному хочется исправить положение, отмотать время назад и следить за словами, что у другого на уме – не ясно.       — Холодный опыт, ничего необычного.       Курсед стряхивает пепел с сигареты, отвлекаясь на непривычно оживлённый ночной город. Мысли быстрее в кучу собираются, когда на собеседника глаза не поднимаешь. Акума же, напротив, внимательно всматривается и вслушивается, понимая, насколько «ответственный» момент сейчас для него. Неужели ему всё же на йоту доверяют?       — Не, правда, там ничë интересного не было. — перебрав все мысли, заключает Кир. — Просто теперь памятка, что нужно быть осторожней с людьми.       — У кого холодный опыт, у кого горячее сердце… — вполголоса рассуждает Серёжа, скорее для себя.       — Предлагаешь свою помощь с отоплением?       Холодный Курсед как кипятком окатывает Серёжу.       Никогда такого не было и вот опять пара глубоких карих глаз наблюдает за ним вызывающе игриво. Провоцирует (не)понятно на что. На что-то очень сомнительное, что Серёжа без раздумий провернул бы с другими. Здесь ситуация несколько иная и обстоит куда сложнее.       — Возможно.       — Рискни. — сигарета тушится об ограждение и летит на землю.       Недолго думая, Серёжа резким движением пальцев пуляет сигарету с балкона к ранее выкинутой её подружке. Так. Отлично. А дальше как? Просто взять и… поцеловать? «Просто» – это как? Правильно ли он в целом понял намёк?       Пока кто-то стоит и тупит, кто-то – хм, кто же? – берёт и целует. Причём неожиданно для Серëжи целует аккуратно и нежно, не вкладывая в это какой-нибудь грязный, пошлый подтекст. На контрасте с нежностью, он отвечает всё же чуть напористей: пытается чуть отомстить за все те колкости, за то, что больно уж много его путали и чрезме-е-ерно много заставляли думать и не спать.       Как маленький злой котёнок тычется-лижется в пухлые губы напротив, пытаясь забрать остатки сладкого вишнёвого фильтра себе. Внутри то ли фейерверк, то ли кто-то вторая Хиросима – не до конца понял. Но от курседовской покорности – ну, то есть, его вообще не отталкивали, не останавливали и терпели эти порывы дерзости – точно что-то отъёбывает.       Оставляя отзыв на данный «риск», Серёжа непременно написал бы:       Плюсы: необычные, яркие ощущения, не сравнимые с прошлыми его бесчувственными лизачками.       Минусы: бля, а че делать с этим дальше...       Благо долго поразмышлять над минусами Акуме сегодня не дадут.       Со стороны подъезда слышатся чьи-то шаги в сторону балкона. Только этого сейчас не хватало. Кир несильно отталкивает Серёжу, делая шаг назад и разворачиваясь всем телом к улице: типа, не при делах тут. Раскрасневшийся Серёжа в это время пытается понять, что происходит, и растерянно пялится сначала на Кира, потом испуганно вздрагивает от открывающейся двери.       — Дарова! — бодро здоровается зашедший. — Я тут вам не поме... Серëжа, че с тобой?       Серёжа сам хотел бы узнать ответ на этот вопрос.       — Ему поплохело просто, вот, проветриться вышел. — едва сдерживая смешок поясняет Курсед, не поворачивая головы. Боится, что если всё же посмотрит хотя бы на Серёжу, не говоря уже о вошедшем (кажется, Максиме), то явно умрёт прямо здесь то ли от смеха, то ли от стыда.       — Д-да, мне дышать трудно стало. — подлавливает чужую легенду Акума, стараясь произнести свои слова как можно убедительней. — Курить вам, черти, меньше надо… — вставляет меж делом Мапп.       — Ага, а я вот любезно поделился с ним своим запасом кислорода. Доставка рот в рот, шаришь?       Кир всё же поворачивается в сторону дверей, одаривая сначала Серёжу самой довольной и бессовестной ухмылкой, затем Максима, которого такое откровенное объяснение слегка смутило. Тот замолк, наверное, на минуту, пока Акума возмущённо по очереди пялился на всех присутствующих здесь. Слова оправдания не подбирались – сложно оправдаться и не закопать себя ещё сильнее.       — Оу... — Максим делает неуверенный шаг назад, обратно в подъезд.       — Ну вы тут это... Я не буду вам мешать, всё хорошо! Серёж, будь аккуратней с Киром... Не советовал бы я тебе выбирать в качестве спасателя при проблемах с дыханием курягу. Блять и вообще, нахуй вы меня с мыслей сбили… Всё, бывайте, позже поговорим. — и скрывается за дверью.       Тишина.       Вдруг раздаётся вполне ожидаемый полу-истерический смех со стороны Курседа – опять чуть ли не пополам сгибается задыхаясь. Ему-то смешно, а вот оторопевший Акума стоит как вкопанный. Всё происходящее похоже на тупую комедию и как-то с трудом укладывается в голове.       Когда же наконец приходит частично осознание и Кир успокаивается, наступает очередь Серёжи говорить:       — Что за хуйня? Блять! Ты совсем конченный, сука? — он был недоволен. Пиздец как недоволен.       Грозными шажками парень направлялся в сторону собеседника, который лениво пятился назад, пока не упëрся спиной в стену. Если за пару минут до этого его можно было сравнить с маленьким злым котёнком, то теперь с чихуахуа, которая пытается нагавкать на относительно спокойную собачку. Хмурый, злой, но безопасный – всё про него.       — Что он теперь подумает о на... — запинается. — Что он теперь подумает обо мне? — Ого, ты целовался с парнем! Для него это будет неожиданностью... Такое же не происходит примерно на... Дай-ка подумать. На каждой тусовке? — Кир упирается в серëжино плечо, держа его на расстоянии вытянутой руки от себя. — Я не понимаю, че не так-то?       — Во-первых, целовался я с тобой, а не просто с каким-то левым парнем. Во-вторых, нет, не на каждой такое происходит.       — А есть какая-то принципиальная разница между тем, кого ты целуешь? Тебе ли не похуй, мистер попытка забыться?       — Нет! Мне не похуй.       Серёжа обессиленно вздыхает, и если бы не опора в виде чужой руки, то давно бы упал, ударившись коленями о твëрдый бетон. Ничего не хотелось говорить, да и нечего говорить. Серёжа запутался во всём окончательно, а не вовремя зашедший Максим лишь усугубил положение: теперь вроде как стоит оправдаться, но собрать слова в предложения, казалось, непосильная задача. Стоять, наполовину падая, стало легче, когда в качестве опоры стало две руки: Кир по-нормальному взял его за плечи, по-прежнему держа на расстоянии. Лишь бы не упал.       — Разница есть. — тихо бормочет Серёжа. — В данном случае, думаю, есть... И я бы очень хотел, правда, что бы мне было всё равно, но...       Акума встаёт нормально на ноги и чуть отходит в другую сторону, обдумывая слова, которые хочет сказать. Шаркает кроссовками, поднимая пыль и отметая осколки бутылок – следы чьих-то других попоек – в сторону. Кир наблюдает за каждым его движением, терпеливо выжидает хоть капельки конкретики.       — И чего ты боишься? — мягко спрашивает Курсед, склоняя голову к плечу и скрещивая руки на груди.       Ответом служит молчание, на что Кир хмыкает: ожидаемо. Он отходит от стены обратно к бетонному парапету, складывая на него руки. Продолжает держать с Акумой некоторую дистанцию, чтобы не заставлять того нервничать сильнее. Банальная тактичность, думает.       Серёжа нервно вздрагивает, стоит Курседу оказаться чуть ближе, но мысленно благодарит его за то что не лезет. Одновременно с этим корит себя, что так стушевался, испугался, опомнился.       — Если ты думаешь, что это тебя на что-то теперь обязывает, то нет. — Кир говорит эти слова куда-то в ночь, не в сторону Серёжи, вдыхая носом свежий воздух. Пусть эти слова не будут сказаны напрямую в глаза, но кроме них тут никого нет – адресат может быть лишь один. — Я прекрасно знаю, что тебе не нужно что-то серьёзное, тебе не нужен кто-то. Всё произошедшее – импульсивное желание двух.       — Двух... — повторяет Серëжа. — Я же говорил, что слишком много думаю о... — «тебе» пропускает, будто Кир не поймёт. — И для меня всё это странно... Я запутался в себе, в тебе, во всём.       — Ты всегда слишком много думаешь. В этом и твоя проблема. Почему ты не можешь, ну, забить на то что поцеловал меня? Вообще-то первый я, но…       — Потому что я сам этого хотел.       Кир оборачивает голову назад, удивлённо вскидывая брови:       — А разве с другими у тебя не было так же?       — С другими я просто хотел отвлечься от плохих мыслей, а сейчас я думал о тебе.       — То есть, я – не плохая мысль? — разбавляет напряженную обстановку полушуткой.       — Ужаснейшая. — малость успокоившись, улыбается на тупую попытку отшутиться. Понимает, что никто не собирается его осуждать. — Мне сейчас, типа, стоило бы оправдаться как-то перед тобой?       — Да хз, перед собой сначала оправдайся.       Курсед полностью разворачивается к Серёже, расслабленно опираясь спиной о бетонный балкон. Обстановка вновь не разбери какая: один наблюдает, сдержанно улыбаясь, а другой не знает, как поступить.       Сказать, как есть? Не слишком ли глупо будет?       Играть дальше в шарады, либо вообще забить? Не будет ли он потом жалеть об упущенном?       — Твои слова сейчас звучали о-о-чень странно и, я думаю, ты это тоже понимаешь.       — Это попытка пристыдить или вынудить меня что-то ещё сказать?       — А тебе есть что? — вопрос риторический, Кир не нуждается в ответе, лишь в подтверждении.       — Честно, дохуя всего. — делая нерешительные шаги ближе, Акума останавливается рядышком, но, в отличие от парня, предпочитает смотреть на город, а не на дверь.       — Вне зависимости от того, что ты сейчас скажешь, ничего глобально не поменяется и с балкона никто не полетит. Между «нет» и «да», по сути, веселее выбрать «да». Так что хватит выёбываться и чего-то бояться.       Вздохнув полной грудью – перед смертью не надышишься – Серёжа быстро, на выдохе, произносит:       — Ты мне, вроде как, нравишься. — жмурится от произнесённых собою же слов, ожидая вслед за ними какую-нибудь пощёчину, или, на худой конец, подзатыльник.       Спустя минуту ничего не происходит. Спустя две – тоже. Одна ти-ши-на. Начинает казаться, что это сон. Вполне объяснимо тогда отсутствие ответа и какой-то реакции. Но, открыв глаза, ничего вокруг не изменилось. Слева от него всё так же стоит Кир, прямо – улица, а правее – стена дома.       Вид слева ему нравился больше. Как выяснилось, во всех смыслах. Вроде как…       — Ты мне че-нить ответишь или так и будешь стоять и лыбиться? Это напрягает, чел.       — Да бля, комичная хуйня просто, че ты хотел. Опережая твои возмущения – да, ты мне, вроде как, тоже. Но просто подумай, насколько абсурдно эта ситуация выглядит. Надо ж постараться послать меня на хуй в первый же день неформального знакомства, а через месяц с лишним в чувствах распинаться.       — Надо же постараться словесно отхуячить меня, а потом с охотой лизаться. — открывает ответный огонь. — Вообще, не очень-то я и распинался сейчас.       — Зато как ссался-то, о-ох.       Прилетает, вопреки серёжиным предположениям, не ему. Бьёт, к счастью, не Кир. Бьют Кира. Серёжа.       Во-первых, за то, что даже в такой нестандартной ситуации, тот не в силах заткнуться и не придираться к любому его действию.       Во-вторых, потому что такой откровенный момент портит своими шуточками. А Серёже, вообще-то, не малых усилий потребовалась, чтобы слова в корявые предложения связать! А до этого ж приходилось и клубок беспорядочно крутящихся в голове мыслей распутать!       В-третьих, захотелось.       И, напоследок, в-четвёртых, кому-то следовало принять это как акт проявления наиглубочайших чувств.       Вдоволь набесившись, Акума обессиленно – от всего произошедшего – утыкается головой в чужую грудь. Всё ещё страннее, чем было до этого.       — И че дальше делать предлагаешь? Мы теперь сигаретные партнёры или как? — Курсед в той же степени не понимал, как до этого всё дошло.       О чём-то «полноценном» как отношения, пока что нет смысла говорить. Всё, что у них за плечами – три встречи и одно изучение губ друг друга. Интуитивно обоими понималось, что интерес не дружеский, но предлагать что-то большее в данный момент иррационально. Что-то между – «сигаретный партнёр» – сюда как родное подходит.       — Почему бы и нет? Иль тебе хватило несколько секунд отопления? И ещё одна проблемка: мы скурили последние твои сигареты. — невзначай припоминает парень, лениво кивая в сторону пустой пачки на ограждении.       — Больше не нравлюсь?       — Естественно.       О том, что между, подумают, скорее всего, завтра. Так скажем, переживут ночь с этими мыслями. Может, к утру появится ещё что сказать. А пока Кир, как по скрипту, чуть отпихивает от себя Серёжу и устремляется к выходу.       — Эй, я ж пошутил!       — Да всё хорошо, дура. — вполоборота, подавляя смешок, отвечает Курсед. — Но перед Максимом всё-таки стоит объясниться…