Он сиял ярче всех

      Он сиял ярче всех. Особенно тогда, когда занимался любимым делом. Его улыбка была способна пленить даже самую чёрствую душу. Когда он увлечённо рассказывал о чём-то, невозможно было не внимать. Когда он молчал, хотелось проникнуть в его мысли, притворившись одной из них, чтобы затаиться и узнать все сокровенные тайны.         Он был солнечным лучом в сером мире суровой реальности. Его идеалы не вписывались в стандарты, но он без устали продолжал в них верить. Он был уверен, что рано или поздно эта вера принесёт свои плоды. В его идеальном мире всё было именно так.         К нему тянулись. Невозможно было подавить желание прикоснуться к этому свету. Взять частичку его тепла себе. Самую малость. Так думал каждый. И каждому он отдавал эту частичку, отрывая её от своей плоти, от лёгких, от сердца, заставляя тело и душу кровоточить.         Нельзя бесконечно отдавать, не принимая взамен. В конце концов от тебя ничего не останется, кроме пустой безмолвной оболочки, ничего не значащим взглядом смотрящей в стену. Кавех понимал это. Но продолжал вновь и вновь наступать на одни и те же грабли. Пока однажды, простым, ничем не примечательным вечером не почувствовал, что отдавать больше нечего.         Положив руку на грудь, он застыл, пытаясь ощутить, хоть что-то, но не ощущал ничего, кроме холодной и твёрдой поверхности. Сгорел. Потух. Что угодно, но точно ничего хорошего. Неужели он достиг своего лимита к двадцати девяти годам жизни? Так быстро. Он не готов и не понимает, как на это реагировать. Нет никаких желаний, ничто в мыслях не вызывает восторга или радости. Даже плакать не хочется. Кавех просто ложится на кровать, накрывается одеялом и смотрит на тёмный потолок. Так мрачно, пожалуй, ещё никогда в его комнате не было...             На следующий день то же самое. Он просыпается, идёт в ванную, после чего на кухню и готовит себе завтрак. Ест его ни на что не отвлекаясь. Раньше он так не умел. Ложка за ложкой он съедает утреннюю кашу, запивая чаем и идёт обратно в комнату, не прихватив с собой фрукты или печенье, чтобы скрасить рабочий процесс. Садится за стол и начинает чертить. Чертит, чертит, чертит, чертит... Линия за линией появляются на бумаге, постепенно превращаясь в стандартного вида жилую сумерскую постройку. Обычно Кавех бы просто смял этот лист и выкинул с глаз долой, потому что не хотел, чтобы такое заурядное строение «украшало» его портфолио. Но заказчику нужно именно это. Зачем исправления? Что он ими докажет?         Кавех откладывает чертёж в сторону, смотрит в окно. Солнечно, птицы поют. Самое то, чтобы взять принадлежности для рисования, бутылочку вина и пойти за город. Где трава нежно ласкает кожу, а ветер разносит запах цветущих деревьев, и, возможно, где-то вдалеке мирно посапывает ришболанд. Но вместо этого он задёргивает штору, погружая комнату во мрак. Ничего не хочется, нет никаких желаний, никаких дел сегодня тоже больше не планировалось. Кавех лёг в кровать, вновь воззрившись на потолок. Постепенно всё вокруг начало расплываться, смешивая краски в единое месиво. Превращая мир вокруг в палитру из одного и того же уродливого цвета...             Проснулся он ближе к вечеру. Сквозь занавеску едва пробивались лучи закатного Солнца, упорно пытающиеся проникнуть в комнату и приласкать лицо её хозяина. А живот протестовал, требуя адекватного ужина. Кавеху пришлось подняться с кровати, чтобы заглянуть в шкафчики на кухне и осознать, что кроме крупы, пары фруктов и печенья ничего не осталось. Нужно сходить на базар.         Выйдя из дома, он не обратил внимания на великолепные цвета персикового заката, на лёгкий ветерок, приятно обдувающий лицо. Не обратил он даже внимания на синюю бабочку, на пару секунд присевшую на его плечо, а затем вспорхнувшую и улетевшую к мягким облакам. На детей, весело игравших в мяч, заливая пространство вокруг своим звонким смехом. На молодую пару, танцующую под песни странствующего барда.         Словно робот, Кавех шёл к своей цели - наполнить желудок, чтобы продолжить существование.         Спустившись на Большой базар, он сразу подошёл к лавке с мясом и стал в голове рассчитывать, сколько ему понадобится на ближайшие пару дней. Для этого не понадобилось много времени, он уже собирался развернуться и пойти в сторону дома, но кто-то окликнул его со спины, поэтому архитектор остановился и обернулся, смиряя безразличным взглядом зовущего.   – Сайно? Что-то нужно? – Кавех машинально улыбнулся товарищу. Но мог ли он скрыть фальшь от зоркого глаза махаматра? Тот на секунду забыл, о чём хотел спросить. С мысли его сбили глаза близкого друга. Словно кукла, которой в пустые глазницы вставили пару стекляшек. Красиво, но никого не обманет. В них нет жизни.   – Не спросишь, как я здесь оказался? – Сайно прощупывал почву. Это было заметно даже в его движениях. Они стали медленными, плавными, взгляд то и дело цеплялся за глаза Кавеха, за частоту расширения его грудной клетки. Сайно знал о своих друзьях всё, потому что их было не так уж и много. Он знал Кавеха, как свои пять пальцев, и точно мог сказать, что что-то очень сильно изменилось.   – Экспедиция в западной части пустыни закончилась. Группа вернулась в город, а ты, по всей видимости, собираешься закупиться и отправиться в Гандхарву, – ответил Кавех со знанием дела, но без энтузиазма. Будто разговор с Сайно – это вынужденная рутина, а не приятное времяпровождение, как это обычно бывает у друзей.   – Так и есть, – кивнул Сайно. Кавех быстро догадался о его планах, а это значит, что его не подменили и с памятью у него проблем нет. Дело в чём-то другом. Сайно задумчиво добавил. – Аль-Хайтам тоже вернулся, вы, наверное, разминулись.   – Наверное.         Разговор зашёл в тупик. Сайно хотел было что-то придумать, но Кавех попрощался с ним и вышел с базара, направившись в сторону дома. Пройдя половину пути, он задумался, что стоило взять побольше мяса, раз аль-Хайтам вернулся. Тогда ему бы не пришлось завтра идти за новым. С другой стороны, он просто может попросить аль-Хайтама купить мяса, когда завтра будет возвращаться из Академии.         Решив, что так он и сделает, Кавех продолжил путь домой. Солнце уже спряталось за горы и началось время царствования Луны. Звёзды украсили небосвод созвездиями, среди которых можно было также разглядеть и «райскую птицу», но Кавех ни единого раза не оторвал своего взора от пыльной дороги.         Сквозь окна дома пробивался свет. Аль-Хайтам был на кухне судя по всему. Дверь он не запер, поэтому Кавех просто вошёл, снял обувь и также последовал на кухню. Как и оказалось, его сосед был там, он сидел за столом, перекинув ногу через другую, в одной руке держал чашку кофе, а в другой газету. Выглядел он уставшим, скорее всего скоро пойдёт спать.   – С возвращением, – сухо бросил Кавех, после чего вынул из сумки завёрнутое в пергамент мясо и стал его промывать.         Аль-Хайтам оторвал взгляд от последних новостей, хмыкнул в ответ и скользнул взглядом по затылку и спине Кавеха. Они не виделись несколько дней. Когда аль-Хайтам уезжал, Кавех уже был не в лучшем расположении духа. Но это было нормально, он часто был таким, когда попадались проблемные проекты, а время выплаты долга поджимало. Но в такие дни он обычно много вздыхал и разговаривал. Сейчас же аль-Хайтам прождал около пятнадцати минут, но сосед и слова не сказал. Просто разделал мясо, кинул его в кастрюлю с водой, поставил вторую кастрюлю с рисом, а затем молча уставился в окно и больше ничего не делал, ждал, пока еда приготовится.         Усталость? В таком случае он мог скинуть готовку на аль-Хайтама. Заметил, что тот тоже устал? Готовил бы сам, но жаловался на тяжёлых заказчиков. Иначе говоря, подобное поведение не свойственно тому Кавеху, которого знал аль-Хайтам. Что-то произошло, пока его не было.         Теперь встал вопрос, случилось ли что-то действительно серьёзное или не стоит вмешиваться? Аль-Хайтам прикинул в голове несколько сценариев, и ни один из них не показался ему особо значительным. Стоит ли задать вопрос или продолжать анализировать ситуацию, наблюдая со стороны?   – Мясо не пересолил?         Не спросил напрямую, хочет проверить реакцию. Кавех должен либо предложить ему ходить голодным, либо продолжить готовить самому, раз такой умный. Но чего он не ожидал, так это того, что Кавех возьмёт половник, зачерпнёт немного бульона, попробует и произнесёт:   – Нормально.         Что скрывалось за этим «нормально»? По вкусу? Или Кавех о ситуации в целом? Аль-Хайтам ещё некоторое время не мог выкинуть это «нормально» из головы. Кавех всегда был поводом для анализа, мозгового штурма. Способом смотреть на мир под другим углом. Но сейчас этот угол так изменился, что аль-Хайтам не может понять чем и как его измерить. Кавех словно был здесь, но в то же время не существовал в одном пространстве с аль-Хайтамом.         Во время ужина, аль-Хайтам не мог не кидать изучающие взгляды на соседа. Но тот словно их не замечал. Спокойно ел, будто ничего в мире его не беспокоит, кроме насыщения желудка. После трапезы Кавех встал с места, помыл посуду, пожелал спокойной ночи и ушёл в свою комнату. Аль-Хайтам невольно задумался, не показательное ли это выступление? Или же всем в этом доме просто стоит выспаться.         Мысленно кивнув самому себе, он отправился готовиться ко сну, решив отложить все размышления на завтра.           В таком темпе прошла неделя. Кавех почти не разговаривал, только работал, готовил, убирался и спал, словно был запрограммирован только на эти действия. Их взаимодействие с аль-Хайтамом сократилось до того, что живя под одной крышей, они почти не пересекались. Наверное, потому что у аль-Хайтама было много бумажной работы в Академии, возвращался он поздно, в это время Кавех либо спал, либо был в ванной. Странно, звуки воды оттуда доносились достаточно редко. На самом деле дома стало так тихо, как было до того, как аль-Хайтам практически за шиворот приволок в свою обитель пьяного Кавеха. С того момента прошло несколько лет, и всё это время дом был... Наполнен. Сейчас создавалось какое-то иное впечатление. Словно из помещения высосали всё, оставив голые стены и холодный пол.         Сначала аль-Хайтам принял это за затишье перед бурей. Читал книги, слушал музыку, спал. Было так спокойно. Настолько спокойно, что в какой-то момент стало даже тоскливо. На это он обратил внимание на седьмой день, потому что выдался выходной.         Аль-Хайтам полагал, что сегодня Кавех, наконец, взорвётся, выскажет аль-Хайтаму, что накопилось и всё станет, как прежде. Ну не мог этот человек так долго всё держать в себе. Но стрелки часов и заход Солнца доказывали обратное. В доме царила тишина, несмотря на то, что в нём находилось два живых организма, один из которых по природе своей не может быть тихим. Однако тому словно язык отрезали. Он сидел в кабинете, тихо чертил и лишь изредка делал несколько глотков чая, смачивая горло.         В кабинете не было даже гнетущей атмосферы. Аль-Хайтам, не переставая, смотрел на слегка сгорбленную спину, иногда ему казалось, что Кавех полупрозрачный. Будто пытается слиться с комнатой, стать частью интерьера. Интересно, чувствовал ли он на себе пристальный взгляд? И если «да», то почему ничего не предпринимал?         Впервые в жизни первым не выдержал аль-Хайтам. Он убрал все документы в стол и покинул дом. Выйдя на улицу, он полной грудью вдохнул вечерний воздух. Это помогло хоть как-то отрезвить голову и выстроить цепочку задач. В первую очередь стоило поговорить с Тигнари, он лучше разбирается в психологии человека. Аль-Хайтам же, поняв, что то, что происходит – это ненормально, решил, что сам лезть без знания дела не будет. У него уже есть горький опыт общения с Кавехом, когда у того случаются масштабные проблемы с головой. В прошлый раз это закончилось пятилетней ссорой, полным игнорированием со стороны Кавеха. Повторение ошибок у аль-Хайтама не было в планах.         Он уже собрался было отправиться в Гандхарву, но, к счастью, когда он проходил мимо кафе «Пуспа», за уличным столиком он увидел того, кто ему был нужен.   – Сайно, Тигнари? – окликнул их секретарь, подойдя ближе.         Оба сразу повернулись на голос. Тигнари не выглядел удивлённым. Скорее всего он уже давно услышал звуки шагов аль-Хайтама. Вместо приветствия или удивления, он улыбнулся другу и похлопал по свободному месту за столиком, предлагая присоединиться к вечернему распитию чая.         Садясь, аль-Хайтам обратил внимание на толстую сумку, стоящую рядом с Тигнари. Он не понимал, почему эта сумка так привлекла его внимание. Но Тигнари быстро ответил на его немой вопрос:   – Мы только прибыли. По дороге к вам заглянули сюда, чтобы немного перекусить и не напрягать вас. В сумке несколько книг и медикаменты, – Тигнари поставил сумку на колени и вынул из неё несколько баночек с разными пилюлями. – Я взял на всякий случай. О Кавехе ходят странные слухи.   – Слухи? – аль-Хайтам понял, к чему клонит Тигнари, но ни про какие слухи он не слышал.   – Ладно, не то, чтобы слухи. Слухи в круге нашей компании, если быть точным. Сайно виделся с ним несколько дней назад, его поведение показалось ему странным. Госпожа Фарузан вчера была в Гандхарве, сказала, что перед отправлением она пересеклась с Кавехом и с ним точно было что-то не так. Он вёл себя, как робот, с заранее установленным графиком работы. Он почти ни на что не реагировал, вёл себя тихо, несмотря на то, что госпожа Фарузан поделилась с ним скандальными новостями. Он вообще не был заинтересован в разговоре с ней. А после того, как они попрощались, госпожа Фарузан видела, как он прошёл мимо уличного представления, даже не повернув голову в его сторону. Выслушав рассказы Сайно и госпожи Фарузан, я решил удостовериться лично. Надеюсь, что всё не так страшно и он просто был не в настроении. Раз уж ты здесь, то мне нужен твой отзыв. Всё же вы с ним живёте под одной крышей.         Аль-Хайтам поднял чашку с чаем, которую, видимо, заранее для него подготовили. Долго смотрел на несколько чаинок, плавающих на дне, а после поставил чашку на место и откинулся на спинку стула. Эти несколько действий дали понять Тигнари, что проблема всё же есть и не зря он решил перестраховаться.   – Прошла неделя с того момента, как я вернулся домой, – начал аль-Хайтам. Голос его лился спокойной рекой и только человек с самым острым слухом в Тейвате мог уловить в нём едва заметные нотки беспокойства, которые тщательно пытались скрыться за выработанным годами показным безразличием. – Кавех действительно ведёт себя странно. Почти не разговаривает, ни на что не реагирует. Например, сегодня утром я для эксперимента «случайно» опрокинул на пол сахарницу. Она упала и разбилась, весь пол был в сахаре и осколках. Но Кавех просто посмотрел на это и молча ушёл в кабинет. Он выглядел так, будто ничего не произошло и ничего не могло его отвлечь от заранее поставленной задачи.         Аль-Хайтам замолчал, дожидаясь ответа Тигнари. Этому человеку он мог доверить всё, что касалось психологического состояния Кавеха. Если честно, он был уверен, что если Тигнари не решит проблему, то никто не сможет. Вот таким удивительным человеком был Тигнари. И не только в глазах секретаря Академии. К тому же они с Кавехом были лучшими друзьями.         Тигнари потёр переносицу и тяжело вздохнул. Не хороший знак. Он вынул из сумки толстую книгу, после чего начал её листать. Дойдя до нужной страницы, он передал книгу аль-Хайтаму.   – Ванитас прогрессирующий? – уточнил аль-Хайтам, чтобы убедиться, чего взгляд упал на верный диагноз.   – Судя по всему, – Тигнари кивнул и вновь с силой потёр переносицу, будто у него заболела голова.   – Это опасно? – встрял Сайно, которого тоже беспокоило состояние Кавеха.   – Просто для жизни? Нет. Но для полноценной очень, – Тигнари замолчал, подбирая слова, а затем продолжил объяснять. – Эта болезнь свойственна таким людям, как Кавех. Он пережил много шокирующих ситуаций, долгое время пробыл в депрессии. И это всё будучи человеком эмоциональным и до ужаса эмпатичным. Кавех долгое время отдавал, ничего не принимая взамен. Его настигло выгорание. И не такое, к которому мы привыкли, находясь в обществе постоянно работающих учёных. Это выгорание, которое не проходит само по себе. Если у него действительно это заболевание, то он потерял способность чувствовать какие-либо эмоции. По факту он превратился в робота, обтянутого человеческой кожей. Если ударить его – он не заплачет. Если подарить ему котёнка – он не обрадуется, не испытает желания погладить его по мягкой шёрстке. Поэтому я и говорю, что такое состояние опасно для полноценной жизни. У него не возникнет желания умереть, но в его случае, жить в таком состоянии всё равно, что умереть.         Тигнари прислушался, заметив изменение в звуках вокруг. Он сосредоточил пристальный взгляд на лице аль-Хайтама, который слушал его и читал книгу. Дыхание сбилось. Теперь даже Сайно заметит, что непробиваемый секретарь Академии обеспокоен.   – Мы можем что-то с этим сделать? Прошло всего несколько дней, нужно постараться не усугубить ситуацию и быстро решить проблему, – предложил Сайно. – Сомневаюсь, что игнорирование поможет. Есть таблетки, обостряющие эмоции?   – Не совсем. Ты прав, что игнорирование не поможет. На самом деле игнорирование окончательно укрепит в нём эту болезнь, – Тигнари выдернул книгу из рук аль-Хайтама и смерил его строгим взглядом. – Эй, вообще-то это тебя в первую очередь касается.   – Меня? – аль-Хайтам скептически выгнул бровь и скрестил руки на груди. Собираясь выслушать все претензии Тигнари. Которых, походу, было много.   – Ранее я упомянул, что вы с ним живёте под одной крышей. Ты человек, с которым он контактирует больше всего. К сожалению, я не могу всегда быть рядом, у меня есть много обязанностей. Да и не нужен я ему рядом 24/7, – голос Тигнари стал ниже. – Ты не только человек, который контактирует с ним больше всего, ты ещё и самый близкий ему человек. И ты прекрасно это осознаёшь, надеюсь. Мы с Сайно, как его друзья, можем помочь лишь на двадцать процентов, остальные восемьдесят зависят от тебя. Он в таком состоянии, потому что не получал достаточно открытой поддержки. Это наша общая вина. Мы полагались на его стойкость, которой оказалось недостаточно. Тебе нужно перестать общаться с ним намёками, пора переходить к открытым действиям...   – Тигнари... – попытался вмешаться Сайно, но был заткнут ладонью того, к кому он обратился.   – Твою ж мать, – выругался лесной страж. – Хватит строить из себя нерешительного подростка. Или кем ты вообще себя возомнил? Считаешь, что твоя тайная помощь действительно может помочь? Или ты думаешь, что лучше ему найти кого-то другого? У тебя голова на плечах для чего? Ты же понимаешь, что никого другого он не найдёт. Вы оба меня откровенно достали. Своди его куда-нибудь, подари ему приятный подарок, скажи ему прямо, что на самом деле думаешь о нём. Не скрывай чувства за маской безразличия. Да, ещё раз повторю: мы тоже виноваты в том, что мало внимания обращали на то, что он близок к выгоранию. Но основная часть ответственности лежит на тебе. Потому что каждый в ответе за свою семью. А вы с ним ничто иное, как семья. Осознал? Надеюсь, что так и есть. Я закончил.         Тигнари схватил со стола чашку с уже остывшим зелёным чаем и выпил её одним махом, после чего с грохотом поставил на стол под звуки аплодисментов от Сайно. Тигнари чувствовал, как в нём бушевала ярость, хотелось что-нибудь или кого-нибудь приложить об этот твёрдый, деревянный стол. Он был самым младшим из этого квартета, но иногда ему казалось, что достаточным количеством извилин обладает только он. Каким образом они все всё ещё считались учёными?   – От себя немного добавлю, – Сайно всегда беспокоили взаимоотношения этих двоих. Как минимум потому, что из-за них у Тигнари прибавляется работы. Как максимум потому, что он дорожил всеми своими друзьями, которых можно было по пальцам пересчитать. – Кавех действительно не понимает, как ты к нему относишься. Это может быть очевидно дня нас, как для тех, кто наблюдает со стороны, но не для него.   – Я знаю, – аль-Хайтам поднялся с места, запустил пальцы в волосы и немного нервно потёр кожу головы. – Я выслушал ваше мнение, спасибо.         Заметив, что аль-Хайтам собрался идти домой один, двое сразу же вскочили с мест, чтобы нагнать его. Лишних вопросов аль-Хайтам не задавал. Он знал, что Тигнари необходимо увидеть Кавеха. Так даже будет лучше, если Кавех не может испытывать эмоции, может, встреча с друзьями пробудит в нём хоть что-то.         Когда они зашли внутрь, свет горел только в комнате Кавеха. Наверняка, он работает. В любое другое время, никто из них не попытался бы его отвлечь. Но сейчас ситуация была иная. К чёрту работу.         Тигнари осторожно постучал в дверь, не услышав ответа, он бесцеремонно вошёл в личные покои другого человека. Как и ожидалось, Кавех работал. Архитектор лишь смерил взглядом вошедшего, кивнул ему и вновь уставился на чертёж. Тигнари был здесь последний раз, когда у Кавеха была высокая температура. С тех пор в помещении многое изменилось. Кавех часто менял пространство вокруг себя, чтобы не чувствовать серость одинаковых будней. На стенах висели картины, кровать украшал красивый плед, а на столе стояло несколько статуэток, которые он сделал сам. Тигнари присел на стул рядом со столом:   – Красивая статуэтка. Это аранара? – тихо, с долей нежности спросил он, стараясь уловить любые изменения на чужом лице.   – Угу, – Кавех на секунду бросил взгляд на статуэтку, а затем переключился на Тигнари. – У тебя есть ко мне дело? Если нет, то я работаю.   – Как ты себя чувствуешь? – Тигнари осторожно вынул карандаш из его руки, чтобы тот не переключил внимание обратно на чертёж. – Многие обеспокоены твоим состоянием.   – Я в порядке. Не стоит беспокоиться, – на этих словах, его губы окрасила фальшивая улыбка. Настолько фальшивая, что любой другой бы испугался испытав те же ощущения, как от эффекта зловещей долины.   – Выйдешь с нами перекусить?   – У меня есть работа, как закончу...   – Ладно, можешь тогда ответить на один мой вопрос? – Тигнари вынул из своей сумки папку, которую прихватил из Гандхарвы.         В этой папке хранились самые неприятные фото, которые нельзя было выкидывать, но никто лишний раз старался на них не смотреть. Это были фотографии зверей, погибших при необычных обстоятельствах. Они нужны были для отчётности. Но сейчас с их помощью Тигнари хотел проверить, сможет ли Кавех в хоть какие-нибудь эмоции. Вынув фото мёртвого детёныша ришболанда, он показал его Кавеху.   – Что ты чувствуешь, смотря на это фото?         Кавех секунд десять всматривался в фото. Сначала он никак не реагировал, но затем Тигнари услышал, как его сердечный ритм слегка ускорился, а губы дрогнули. После чего он отвернулся, вернул в свои руки карандаш и продолжил работу. Этого было достаточно. Тигнари положил ладонь на его макушку, слегка потрепал и, улыбнувшись, произнёс:   – Всё будет хорошо, мы рядом.             Спустя час, Кавех всё же вышел из комнаты. Сайно и Тигнари всё ещё сидели на кухне, но Кавех не видел в них помеху. Нужно было поесть. Он сел на свободный стул и приступил к трапезе. Гости продолжали беседовать, поднимая темы разговора, которые должны интересовать Кавеха, но это не помогало. В конце концов, Тигнари сообщил, что они пойдут ночевать в дом Сайно и бросил ещё несколько взглядов на аль-Хайтама, который всё это время только и делал, что пялился на Кавеха. Секретарь кивнул им, после чего в доме остались двое.         Тигнари оставил некоторые лекарства, которые хоть немного, но должны были помочь. Аль-Хайтам, немного поразмыслив, взял эти лекарства, налил морс, собрал в глубокую тарелку немного фруктов и с этим набором вошёл в комнату Кавеха, в которую тот уже успел вернуться после ужина.         В комнате было темно, поэтому пришлось поставить содержимое рук на столик и включить свет. Кавех в ответ на это поднял голову. Он уже лежал в кровати, явно готовился ко сну. При том, что часы показывали всего десять часов вечера. Обычно в это время Кавех только начинал работать, или сидел в гостиной и читал книги. Иногда в вечером он рисовал и даже писал стихи. У него было много увлечений. Сейчас, когда они все стали для него бессмысленны, он не горел желанием заниматься чем-либо, кроме рутины.   – Аль-Хайтам? – просил он всё также бесцветно. – Что-то случилось?   – Случилось.         Он не знал, как правильно поступить в этой ситуации, поэтому просто медленно подвинул стул к кровати Кавеха и сел, сокращая расстояние между ним и архитектором. Весь дом давно пропах Кавехом, но здесь запах был ярче, едва ли не дурманил голову. Кавех всё ещё пах пузыриновым шампунем с нотками каких-то цветов, которыми пахли уходовые средства. Кавех не исчезает, он всё ещё здесь. Значит точно не всё потеряно.         Аль-Хайтам долго смотрел в потухшие алые глаза, в которых раньше купались солнечные зайчики. Скользнул взглядом по бледным щекам, по волосам, что беспорядочно струились по плечам. Последнюю неделю Кавех убирал их в обычный хвост, не пытаясь сделать причёску. Сейчас же они были просто распущены. Если бы на них упал свет, они бы заблестели, как раньше? Или Кавех целиком лишился света, который грел аль-Хайтама очень много лет?         Не выдержав этой пытки, аль-Хайтам потянулся вперёд и взял одну из прядей в свою ладонь. Но она тут же соскользнула. Если бы он сжал её крепко, она бы не выскользнула, она бы не потеряла своё сияние. Аль-Хайтаму уже давно следовало проявить эгоизм и послать к чёрту человеческое право на свободу. Кавеху не нужна была эта свобода. Ему нужно было, чтобы кто-то крепко сжал его в своих объятиях, заключил в них, как в безопасную клетку. Лучше уж такая клетка, чем та, в которую он себя запер. Зачем птице, которая умирает от ран липовая свобода? Позаботился бы кто, приютил, залечил да накормил.         Кавех опустил взгляд на его ладонь. Не предавая значения словам, он произнёс: – Ты дрожишь? Кто смог напугать секретаря Академии?   – Человек, которым я дорожу, – к аль-Хайтаму вернулись те эмоции, которые он испытал, когда Кавех разорвал в клочья их совместный проект. Разочарование, злость, скорбь, страх. И последнее чувство доминировало над всеми остальными.         Аль-Хайтам редко чего-то боялся. Но сейчас сама мысль о том, что Кавех останется таким навсегда, вселила в него леденящий кровь ужас. Его собственные принципы были ничем, если из-за них он мог потерять то единственное, что наполняло комнату, в которой он живёт светом.         Отбросив все сомнения, он поднял ладони и положил их на обе щеки Кавеха, слегка стиснув их. Кожа Кавеха мягкая, он хорошо за собой следит. Хотелось лишний раз провести пальцем, наслаждаясь прикосновением, но сейчас было не до этого. Самое главное, докричаться до того, кто заперт глубоко внутри грудной клетки.   – Кавех, вернись, – проговорил аль-Хайтам, не выпуская его из рук.   – Куда? – Кавех не двигался, он был похож на живую куклу, стиснутую в руках капризного ребёнка, который не желал ни с кем делиться.   – Ко мне...         Аль-Хайтам придвинулся чуть ближе. Нужно встряхнуть, доказать, что есть кто-то, кто готов отдавать ему столько, сколько потребуется. Что он нужен именно таким, каким был всю жизнь: шумным, эмпатичным, с нереализуемыми идеалами, но упорно идущим к своей цели. И даже с его хрупким внутренним миром. Который, не смотря на эту хрупкость, невероятно красив.         Сократив расстояние между ними практически до отрицательного, аль-Хайтам позволил себе украсть лёгких поцелуй с губ, которые раньше не знали чужого прикосновения. Всего две секунды он был близок к этому человеку так, как в весенних снах, которые на самом деле довольно часто посещали секретаря Академии. Этого хватило, чтобы он почувствовал, как человек, чьи щёки он держал в своих ладонях, слегка вздрогнул.   – Кави... – никогда в жизни его голос не звучал так мягко, как сейчас. Если один из них теперь не способен на нежность, другой отдаст её умножив на тысячу. Так было правильно, они всегда были противоположностями, они всегда были по разные стороны зеркала. Но одного и того же, с одним и тем же отражением. Аль-Хайтам в этом отражении всегда видел Кавеха.         Кавеха, который занимался любимым делом. Кавеха, улыбка которого была способна пленить даже самую чёрствую душу. Кавеха, который увлечённо рассказывал о чём-то и невозможно было не внимать. Кавеха, который молчал, и в эти моменты хотелось проникнуть в его мысли, притворившись одной из них, чтобы затаиться и узнать все сокровенные тайны. Кавеха, который был солнечным лучом в сером мире суровой реальности. Кавеха, чьи идеалы не вписывались в стандарты Академии, но он без устали продолжал в них верить. И аль-Хайтам отныне готов отдать что угодно, чтобы вернуть ему эту веру.         Его руки опустились ниже, он обвил ими Кавеха сел на край кровати и притянул архитектора к себе, сжимая его почти до хруста костей. Невозможно было поступить иначе. Не хотел он этой тишины, голых стен и холодного пола. Ему больше по душе та приятная суета, которую привнёс в его жизнь один солнечный человек. Когда кто-то рядом постоянно бормочет, жалуется, радуется. Когда поёт песни, готовя завтрак, ведь это пробуждает лучше, чем крепкий кофе. Кавех был самым незаменимым винтиком, с помощью которого аль-Хайтам мог двигаться вперёд.   – Человек, которым я дорожу куда-то ушёл. Верни его, – прошептал аль-Хайтам прямо в его ухо, отчего оно невольно покраснело. – Мы с ним сходим в театр Зубраира... А если он захочет, то поедем в Фонтейн. В Эпиклезе скоро новая опера. А если ему это не нужно, то мы оба возьмём отпуск и просто уедем куда угодно на месяц. Главное, чтобы он искренне захотел. Чтобы его переполняли эмоции, понимаешь? Если ты хочешь злиться – злись на меня. Если хочешь плакать – плачь на моём плече. А если хочешь улыбаться – я буду улыбаться вместе с тобой. Если хочешь рассказать что-то... Расскажи, прошу. Мне так нравится тебя слушать.         Аль-Хайтам провёл подушечками пальцев по его позвоночнику, заставляя тело вздрогнуть от мурашек и трепета в груди. Кавех уронил подбородок на его плечо, сжал ладонями чужие плечи и стиснул зубы. Дышать стало тяжело, в животе невыносимо тянуло, обычно это называют порханием бабочек, но Кавеху казалось, что его вот-вот стошнит. В горле появился ком, но не от тошноты, а от желания. Желания прямо сейчас и прямо здесь, на плече аль-Хайтама разрыдаться, как маленький ребёнок, который получил желанное тепло, долгожданную нежность. Аль-Хайтам словно раздвигал своими руками мрачные тучи, заточившие яркое солнышко в маленькую клетку, в которой даже вдохнуть было невозможно. И лучи этого солнца вновь начали питать Кавеха, пробуждать его сердце к жизни, цвести, словно подсолнух.         Кавех переместил руки с плеч за спину аль-Хайтама и крепко сжал его майку, а лицом уткнулся в грудь и сильно зажмурился. Вот так бы и провести остаток жизни. Аль-Хайтам такой тёплый, несмотря на внешний холод. Он не был глыбой льда, он был защитной оболочкой, оберегающей хрупкий свет. Только благодаря ему Кавех мог продолжать сиять. Фонтанировать эмоциями, суетиться, рисовать и петь песни. Только рядом с таким диаметрально противоположным аль-Хайтамом, Кавех мог раскрыться в полной мере. Аль-Хайтам был его спокойствием, был его бурей, был его заботой и скрытой ото всех нежностью.         Услышав тихий всхлип, аль-Хайтам невольно улыбнулся. Всё так просто. Тигнари был прав, стоило Кавеху понять, что кто-то рядом, кто-то готов поддержать, кому-то нравится его эмоциональность... Он потихоньку начал приходить в себя. Вырываться из самозаточения. Тянуться к чужому теплу, чтобы восстановить своё.         Отстранившись от слегка промокшей майки, Кавех, сквозь застилающую взор пелену, воззрился на красивое лицо перед ним. Кавех никогда не принимал, только отдавал. Но теперь он ощущает, как в него насильно вливают какое-то иное сияние. Которое есть только у аль-Хайтама и только для Кавеха. И от этого окаменевшая душа превращается в лёгкое податливое пёрышко, самовольно падающее в чужую руку. Так хорошо, так уютно, так комфортно. Кавех поджимает губу и резко подаётся вперёд, чтобы украсть чуть больше, чем просто незримую энергию.         А аль-Хайтам и не против. Даже наоборот, он улыбается уголками губ, когда их касаются другие, притягивает Кавеха за талию поближе, напирает, словно вот-вот лишится рассудка. Как умирающий путник в пустыне, увидевший оазис. Целует неумело, откуда у него мог появиться опыт, если он всю жизнь в сердце хранил одного человека? Он даже не пытался заинтересоваться, как люди целуются. Сейчас ему приходилось по крупицам собирать те знания, что дали ему книги и бесстыжие студенты, целующиеся по тёмным углам Академии, думая, что их не замечают.         Кавех был ничуть не лучше, возглавляя этот парад неумельцев. Но его это не волновало. Самое главное, что он чувствует. Ощущает, как слёзы катятся по его щекам, как радость постепенно возвращается в сердце, заполняя его до краёв. Он ведь не неделю болел. Каждый день на протяжении всей своей жизни, он терял частичку себя и лишь неделю назад, потерял окончательно, оставив глубоко внутри тайник, надеясь, что его кто-то обнаружит. Кто же знал, что аль-Хайтам доберётся до него так быстро? Хотя... Быстро ли? Кавех отстранился от него, пристально смотря в изумрудные глаза.   – Я был уверен, что ты даже не попытаешься... – голос его подрагивал, пестрил красками. Обида и радость соединились воедино, заставляя своего хозяина не понимать, как ему лучше отреагировать.   – Можно попросить у тебя прощения? – аль-Хайтам не понимал, откуда в нём столько эмоций. Он не мог держать их под контролем, поэтому, поддался желанию, провести большим пальцам по чужим, блестящим от поцелуя губам.   – Всё зависит от того, как ты это сделаешь.         Ничего от этого не зависело. Кавеху на самом деле больше ничего не было нужно. Он чувствовал, что человек напротив него теперь всегда будет рядом. Кавеху больше не нужно подавлять в себе желание брать в ответ. Если ему будет чего-то не хватать, то он просто может попросить у аль-Хайтама. Понадобилось много времени, чтобы понять эту истину. Он дорог аль-Хайтаму, он ему нужен.   – Я прошу простить меня за не свойственное умному человеку поведение, – взяв ладонь Кавеха в свою, он крепко сжал её, кажется, впервые держа этого человека так, как должен. Если щёки Кавеха были мягкими, то руки из-за работы были в мозолях. Но это не отталкивало. Наоборот, доказывало, что человек, владеющий этими умелыми руками, невероятное сокровище. Его нужно оберегать.   – Я подумаю... – Кавех старался подавить улыбку, упорно вылезающую из глубины его сердца, но ничего не вышло. – Ладно, одно то, что ты назвал себя глупым, говорит о твоей искренности. Спасибо...         Последнее слово он прошептал так тихо, что даже Тигнари с его острым слухом мог бы не расслышать. Но аль-Хайтаму это не составило труда. Потому что он всегда слушает Кавеха, даже тогда, когда притворяется, что ему безразлично его болтание ни о чём. Но отныне он постарается как можно чаще напоминать Кавеху о том, что он здесь нужен, что его рассказы важны, что его эмоции – драгоценный дар. Только бы этот светоч Кшахревара продолжал сиять ярче всех.