Да, я Тайри Бъен! Но 随便！

За тёмной хвоей елей было спокойно. Тебя совершенно никто не видит, а теперь, благодаря волшебному звуковому барьеру, ещё и не слышит, жаль, что это не надолго: скоро догорят свечи, аромат которых пропитан сладким ядом, отнюдь не лишавшим ни зрения, ни дыхания, лишь ваши уши оглохнут, и то не надолго. Девочке, сидевшей в гуще тумана гари, только это и было нужно: чтобы хоть раз её не слышали и не видели. Ни одна душа не должна знать как ясная и ласковая, словно весеннее солнце, улыбка кривится в безобразный оскал, из которого рвутся, словно дикие звери из клетки, всхлипы и вопли. Как жёлтые вечно смеющиеся глаза краснеют, и из них тонкими струйками текут слезы - слезы обиды, отчаяния и злости, капающие, но оборачивающеся в острые чёрные кристаллы, что едва касаясь земли прорастают в крошечные грибы, словно выдуваемые из чёрного стекла: в гранях их отражается свет, а бархатистая юбочка больше напоминает лохмотья нищего. "Не прощу, не прощу, не прощу!" - стучит кулаками ребёнок по мягкой и сырой земле кладбища - все грибы скорби, идеальным кругом окружившие еë, с треском разлетаются в тёмную пыль, уносимую ветром, образуя в облаке дыма тёмную полоску, такую же бесполезную и беззащитную, как они сами и та злость, выходящая со слезами. Она не хочет прощать никого: ни мать с отцом, что не дожили и до еë первого дня рождения, исчезнув, спрятавшись в земле, будто спасаясь от ответственности за взбалмошный и громкий характер своего чада: "явно же не хотели сами заботится о ней" - подскажет голос в голове. Как они могли?! Как посмели оставить еë этой черствой женщине?! Лицо которой и понятия не имело об улыбке, а сердце если когда билось и любило, то давно! А теперь век, как покрылось плесенью и льдом. Она права! "Девчонка и впрямь никуда не годна, проклята. Поэтому и отреклись от неё родители: умерли, шутка ли, через полгода! А я сестре говорила, не выйдет ничего, да кто же слышать меня будет?!" -звенели в ушах только что сказанные слова голосом, за 9 лет уже ставшим родным. Грубым, язвительным, бессчётное множество раз командующим, но родным. "Уйди, уйди, уйди!!! Уйди прочь! " - истошно вопила девчушка, но как ни старалась, в памяти только всплывали моменты: вот большая рука, вся увешанная браслетами, закутанная в шитый узорами платок, мягкой ладонью, где красовалось большое количество перстней с камнями (до того чу‌дными!) : одни словно обсидиан, непроглядная тьма, ночного неба с россыпью звёзд, другие, как кусты с вкраплениями спелой и сочной ягоды на знойной жаре; гладит её по голове - успокаивает после ночного кошмара. А вот уже тётка швыряет в неё глиняный горшок. Глаза так и горят огнем, а её облик излучает ярость: "Как? Опять? Негодница! Неблагодарная! Сколько раз тебе говорила, не смей трогать котёл! Сколько?!" И мокрая тряпка больно прошлась по маленьким нежным ручкам. "Мама, мамочка! "- зовет девочка. Солнце заходит за пики елей, мрачной стеной отгораживающих кладбище. Вплетенную тонкой полосой, словно траурная лента, в белый густой дурман пыль скорби рассеяли ветром. Тень ползёт по земле укрывая малышку, сидящую на холодном мягком мхе, спрятав заплаканное лицо в колени, которые она обхватила руками. - Мамочка...! - она забыла что глуха... Да и ответит ли ей могила?