Проклятое золото

Цветы смеются. Насмехаются, качая бутонами. Бабочки парусники гаденько хихикают. Сухая кора деревьев криво усмехается, издеваясь. Они все смеются, даже небо с облаками. Ей самой смешно. Но с другими ей страшно смеятся: она молчит. Гипсовый конь тянет телегу, шатая её, и без того дрожащее, тело. Ничего, скоро приедут, хотя лучше и не станет. Она стоит у зеркала, невольно и судорожно сжимая длинную серую юбку по бокам. Горло закрывает синий-синий свитер. Её волосы золотые, короткие, формы равнобедренной трапеции. Она часто, несколько раз в день, только не ночью, представляет её. Они, как две капли воды: одна мать, один отец, одна дата. Нет, не совсем капли воды...Нужно ещё глупо улыбнуться. Но так глупо, как сестра, она улыбаться не умела. И это мешало представлять её перед собой. Бронзовый ободок зеркала представлял собой холодные бессмысленные стебли листьев и растений. Она видела, как бронзовая изогнутая палка начала плавно извиваться. Бронзовый удав начал туго обвивать её шею в отражении. Голова закружилась, в глаза брызнула темнота. Она слышит грохот и испуганные возгласы посторонних. - Госпоже в последнее время плохо. Она нездорова, сами понимаете, - колит голову мягкий и добрый голос дворецкого, имя которого она не помнит, да и не знает. Нездорова? Пусть будет так. Лишь бы они ничего не поняли. Сознание возвращается вибрирующими волнами, когда она уже лежит на кровати, укрытая колючим тёплым одеялом, как судьбой. Рука сразу же машинально тянется к карману юбки, с облегчением нащупывая ключи. - Прости, ты будешь там, раз ничего не умеешь, - вылетают из её рта тихие слова. Тело испуганно замирает, омытое жаром осознания. Глаза лихорадочно забегали по комнате. Никого. Она выдохнула, прикрыв глаза. Всё будет хорошо, они не узнают. Противное утро. Снежная скатерть. Служанки-статуэтки ставят гладкие кругляшки с едой. Вилки с узорами. Золотые. Как её волосы. Как их волосы. Пальцы ловко формируют кулак, сжимая вилку, сжимая чёртово золото. Левая рука болит: колит тыльная сторона ладони. Но так и надо. Взмах вверх, взмах вниз. Взмах вверх, взмах вниз. Красные зубчики так легко входят в плоть, правда, натыкаются на белые линеечки костей. Её крепко схватили за руки, что-то надоедливо нашёптывая. Она не сопротивляется, даже не слышит их. Не слышит ничего. Чувствует лишь, что кто-то касается мокрой и прохладной тканью её лица: лба, щёк, подбородка, висков. Она морщится, но устало закрывает глаза. Ей нельзя выходить. Запретил человек в белом пиджаке и шляпе с красным примитивным символом. Двери комнаты охраняет стража. Ноги бесцельно передвигаются по периметру комнаты. Она знает, что та глупая дышит, она это чувствует. Жидкость не убивает, жидкость сохраняет. Но узнают ли они? Узнает ли он? Они не узнают. А он? Страшно. Нельзя предугадать. Мысли разбегаются. Она даже понимать не умела. Не умела видеть проблемы, да и решать тоже. Жила счастливо в своём мирке с приторно-сладкими бессмертными бабочками. Только в настоящем мире бабочки дохнут: их давят, съедают, рвут, калечат, топят. Даже парусники. И да, красота их не спасает. А её спасёт? Пожалуй, да. Люди же ей радуются, восторженно кричат, машут. Она сидит в карете без крыши, пытаясь улыбаться, что выглядит жалко. Лучше бы жалкая улыбка была глупой, но деться некуда. Но она молодец. Она не сестра. Толпа восхищается не просто так: преступность уменьшилась, цены снизились, дети и старики не дохнут, как бабочки. Всё отлично. Всё прекрасно. Не понимая, что делает, она легко срывает с цветов, привязанных к карете, лепестки. Бросает эти лодочки нежности вперёд, сваливая ответственность на ветер. Народ тянет руки вверх, с благоговением пытаясь поймать. Так бы делала сестра, так сделает и она, потому что никто не должен сомневаться в картинке. Правая рука вздрагивает, так как железное кольцо жжёт большой палец, словно огнём. Почему? Из-за чего? Взгляд скользит по толпе, силуэтам людей. Он узнал? Но о дыхании сестры знает только она, никак не он. Он не мог узнать. Откуда? Мысли резво скользят, как мелкие рыбки в пруду. Нужно что-то делать. Она улыбается дальше, но с оттенком отчаяния на губах. Что-то внутри умирает, как бабочка, когда она видит его спокойные глаза. Дыхание частое, тяжёлое, глубокое. Зрачки дрожат, вибрируют. Пальцы путаются в собственных волосах, сжимая проклятые пряди. Разве она виновата?? Она подняла свой народ с колен и теперь плохая? Но кто вообще из людей убьёт свою вторую каплю? Покажите! Покажите, кто сможет. Кто этот зверь? А...так это он. Он может, но она не позволит. Истошный, хриплый крик разносится по улице. Ржавая связка ключей взлетает вверх и со звяканьем падает на пыльную землю. Перед гипсовыми конями что-то проскальзывает на миг. Копыта не успели остановиться - треск и хруст. Липкий ручеёк из цветущих маков. Гробовая тишина.