золотая лихорадка

      тихо-тихо, покуда никто не слышит, его праздники ускользают в лес, к поросшим сыпью дорогам и обломкам истёртых часов да календарей. в лихорадке они водят хороводы, рассыпают по ручьям золото, а он так и продолжает пропускать всё веселье: сновидения — они, наверняка они — перебарщивают, но никому до того нет дела. ни праздникам, ни умершей соседской бабке, навещающей дальний угол комнаты в минуты зенита, как самое, должно быть, неправильное на свете приведение; ни детям в резиновых ботинках, что целуются в щёки у его отсыревшей двери. губы их тоже уносит в золотой лихорадке, подобранной из ручья или таки снятой с чрев красных дней. спросонья он надеется на первое.       хвосты комет рисуют для земли небосвод, когда он навсегда пробуждается и выходит на болотистое крыльцо посмотреть, как тонет в траве титаник. озолоченные кровью, огни судна тухнут о вечернюю росу, и он бежит со спичками и вытекающим сердцем, зажигает их вновь, возрождает в уплывающей голове, а в его беспечной лихорадке полымя чудится янтарным настолько вычурно, что раскосо сыпется золото.       он глядит донно, не припустив ни разу иссохших век, и забвенно думает, как же, чёрт, красиво это «ничего». оно красиво до ломки в пальцах, и больше всего в этом возведённом опиоидом мире он хочет быть таким же красивым.       судные огоньки окропляют его ступни, изрезанные просыпанными обломками, поднимаются по штанинам к груди, пока расправляются в болезненном вдохе рёбра. истощённое сердце вдруг заполняется потерянной кровью и несбыточным смыслом, а он кружится, кружится в золотой лихорадке, забирая с собой праздники, призраков и детей.       он всё кружится, обретая красоту «ничего».