Для агентов с ограниченными возможностями

Кажется, с тех пор, как в это злачное место подослали смехотворно-небольшую группку более людимых и мирских агентов, прошло сравнительно немало времени, если внутренний календарь 1066 не сбился (хотя он и так работал у нее с перебоями) — по крайней мере, ей так казалось, и она так чувствовала. И, собственно, говоря, она права. Прошло всего ничего — только три дня. Она не знала, правильно ли говорить «Прошло три дня», или — «Прошло три ночи», да и ей разницы нет — все равно перед глазами практически всегда тьма, которую разогнать весьма сложно. А ещё бесполезно это потому, что так скоро их все равно не заберут — сама она не догадалась, и пришлось ей это объяснять на пальцах. Иногда даже буквально, ибо заставляла других практиковаться в общении с помощью кода Лорма, отчего агентам приходилось брать её за ладонь (как-бы противно им не было), и касаться определенных точек, которые обозначали какую-либо букву. И тут им опять повезло, что они — роботы. Им не приходилось копаться в памяти и вспоминать, какая точка что значит, они это и так помнили, и этим владели, а потому и общались на коде Лорма вполне четко — лишь их какая-та внезапная брезгливость дала о себе знать, отчего лишний раз они брезговали касаться слепоглухонемой инженерки, предпочитая обычно небрежно и даже грубо хватать ее за локоть, чтобы держать при себе — не из-за каких-то глубоких чувств, а чтобы просто не потерялась, и опять не пришлось искать ее по всему заводу, что невольно казался одним большим темным углом, где постоянно скрываются всякими мразиши, как их окрестил этот Спикер-грубиян, чей номер инженерка постоянно забывает узнать. Возможно, конечно, забывает потому, что знакомиться не очень-то и хочет. Общение со зрячеслышащими агентами операторам-инженерам просто выгодно, но это не означает, что искренне приносит радость — и тут было их сильное отличие от слепоглухих людей. Если они намеренно могли искать себе друзей среди зрячеслышащих, а кто-то, возможно, даже и искал среди них себе партнёров и спутников по жизни, то инженеры более хитры и злобны, и используют не инклюзивных, ну или наименее инклюзивных, в своих целях. По большей части, когда надо что-то увидеть, куда-то взглянуть, на что-то посмотреть — и если надо что-то передать. Не всегда устно, но все же это то, с чем у инженеров могут возникнуть проблемы. Или, например, когда надо с чем-то зрительно ознакомиться — с текстом, например. Шансы на то, что инженер сможет различить хотя бы пару букв, рекордно мал, отчего помощь хотя бы просто зрячего агента им очень нужна — зрячий агент сначала сам ознакомится, а потом и их в курс дела введёт, став на какое-то время тифлосурдопереводчиком — специалистом, который осуществлял коммуникацию слепоглухих людей с окружающим миром в принципе. Правда, в кое-чем между слепоглухими людьми и слепоглухонемыми агентами схожесть есть. На самом деле, схожестей у них не мало — но в данный момент речь не совсем об этом. Слепоглухие люди всё-таки предпочитали компанию таких же слепоглухих — по крайней мере, в коммуникации проще. И пласт проблем весьма схожий, отчего и компании такие люди собирать предпочитали… Соответствующие. У инженеров такая практика тоже — правда, не ясно, передалось ли им это каким-то образом от людей, ибо во время их программирования в них впустили достаточно много мыслей и сознания таких людей, или это чистой воды случайность. Или, всё-таки, закономерность? Вполне логично, что такие агенты будут стараться заводить дружбу, общение, и создавать компании с теми агентами, которые максимально схожи с ними по проблемам и по нутру. В прочем, как-бы там не было, но инженерку такое затронуло тоже. Только в ее случае, это ещё можно и объяснить тем, что она не по своей воли вынуждена находиться в компании таких же слепоглухонемых, а ещё и со зрячеслышащими агентами ей обидно и неинтересно — она же не может наслаждаться картинкой и звуками, как они — только ощущениями. Только мало того, что ощущения весьма притуплены (они же робототехника, пусть даже и должны притворяться людьми), ей и ощущать особо нечего — всё-таки, прежде всего у них война. Война даже не на поражение, а на уничтожение, и войну эту так просто уже не остановить. Вот только даже несмотря на то, что 1066 все равно отдавала предпочтение компании, состоящей из инженеров, иногда ей и с ними было скучно. Ибо все-таки будучи ещё весьма молоденьким и свежим механизмом, естественно, что ей хотелось все прочувствовать и все разузнать — естественно, что на себе. Сон, конечно, дело благое — но ничего информативного не несёт. Потому что роботы не способы, как люди, видеть сны (по крайней мере — в точности, как люди), да и сны у них темные, не четкие. В какой-то степени даже размытые. Если обычные люди сны видели, то слепые их слышали — либо могли видеть чуточку лучше, чем в жизни. Слепоглухие же в полной мере сны вряд-ли видели — они их, скорее, чувствовали. Тактильно, обонятельно, даже на вкус — а инженерам недоступно даже этого. Может, конечно, им действительно сняться сны, ну или их подобие — однако осознать такое инженерам непросто, ибо если все, что связано со звуком, они понимают несколько лучше, то все, что связано с картинкой перед глазами — тема для них непроходимая, темная, и даже, в какой-то степени, больная. Ибо, как оказалось, прозреть куда сложнее, чем начать слышать. Признаться честно, эта Камеравумэн от своей вынужденной временной компании в восторге не была, и, как ей подсказывали ее ощущения — у них это взаимно. И дело не в каких-то особых отношениях друг к другу, даже не в весьма откровенной неприязни других агентов к ней — инженерке, опять же, просто скучно. Ее они сопровождать не особо хотят, а сама она на столь большом заводе, ещё и с учётом ее размером и глазометра, может опять легко потеряться — да и просто ходить в этом месте без надёжного сопровождения… Опасно. И дело даже не в больших парнях, которые, как показалось сначала, представляют угрозу, а в их маленьких копиях, которых безумие накрыло с головой. Если уж даже более привычные Спикеры с баз зачастую были диковаты-хамоваты, а ещё и частенько неуправляемые, то местный персонал уж подавно. Они были куда опаснее, и даже несмотря на сопровождение, среди них было страшно — сложно предсказать, что у них в голове, и есть ли хоть какие-то крупицы адекватности в их сознании. Собственно, из-за того, что без сопровождения инженерка выходить боялась, а другие агенты ее не сопровождали, и были поводырями только лишь тогда, когда надо было куда-то всем вместе пойти, она не могла в полной мере узнавать, разведывать и ощущать. Следовательно, ей почти всегда приходилось торчать со всеми в комнате, а там было совсем уж скучно — заняться было нечем, а между собой агенты не общались. Инженерка, по крайней мере, так их на разговоре ни разу поймать не смогла. Да и вообще, даже между собой агенты из этой группки старались не контачить — переговаривались лишь в случае крайней необходимости. Пожалуй, из-за такой достаточно жестокой политики, 1066 иногда себя ощущает как в замкнутом пространстве. Как в огромной, но пустой, и глухой комнате, в которой отчего-то не наблюдается недостатка воздуха (хотя роботом кислород не нужен, чтобы дышать, это была чисто людская фишка). И комната это всепоглощающе-черная, а еще, на самом деле, до обидного просторная — туда при желании можно поместить много агентов, и больших, и маленьких, ибо это замкнутое пространство не только в ширину просторное, но и ввысь огромное. В это пространство при желании можно поместить весь мир, ну или хотя бы оттяпать от мира определенную его часть, и дарственно передать инвалидке — но естественно, что так никто не делать не будет, всем абсолютно все равно, как именно себя чувствует инжерка, а чувствует инжерка себя… Пусто. И одиноко, даже несмотря на наличие агентов, которые вынуждены окружать ее, как морской порт волны, ибо за столь хрупкий образец ответственность несут практически жизнью, и случись что-то с ней — отвечать будут своей головой. Точнее, головами, ибо тел много, у каждого оно свое, и они так-то не гидра. А ещё это большое пространство отвратительно холодное — и ситуацию усугубляет пустота и одиночество. Нечто подобное ощущала Камеравумэн, когда существовала на более родной и привычной ей базе — только ощущения были куда мягче, и были сравнимы с житьем в большой картонной коробке — пространства куда меньше и оно более замкнутое, дышать физически сложнее, воздух какой-то спертый (хотя, казалось бы, откуда там воздух, и зачем роботессе дышать?), а ещё в этой коробке почему-то тепло, иногда даже удущающе-жарко, в особенно бурные дни — но даже при всех этих неудобствах, жить там было куда приятнее — и, пожалуй, куда проще. Да и коробка эта, к тому же, не ощущалась прям вообще замкнутым пространством без окон и дверей, как это темное пространство на заводе — казалось, что она на верху ломтиком скотча просто склеена. И коробка эта казалась какой-то бежево-желтой, пусть оттенки слепоглухонемая представляет очень и очень слабо. Ощущается подобное ой как жестоко, далеко не толерантно по отношениям к инвалидам, да и к тому же к тотальным (хотя в альянсе эта любовь и уважение к Камерам, а точнее к их инвалидности, и так давно вышла на какой-то больной уровень) — но окружающим личностям как-то плевать. И 1066, несмотря на неудовольствие и неудобство, такое понимала и принимала — даже если грудную клетку отяжеляют обида, боль, и непонимание. Даже незрячей ясно, что они, так-то, необязаны… Но какой-то эмпатии с их стороны всё-таки хотелось добиться, пусть даже это и не они ответственны за то, что создали 1066 инвалидом. Хотя, учитывая, что серийный номер 1066 даже в полной мере не ее, просто ей его дали, как самый ближайший, который освободился… Наверное, первый 1066, вполне себе зрячий, пусть и глухонемой, Камерамэн, даже и подумать не мог, какую реинкарнацию заставил его совершить альянс, точнее его определенные структуры и руководство (не самое высшее, но все ещё высокое, между прочим). Вряд-ли этот глухонемой мэн мог подозревать, что однажды он станет слепоглухонемой вумэн. Которая частенько себя ведёт словно в шаге от истерики. Сложно сказать, были ли слепоглухие люди добрые и нежные, хотя, скорее всего, были — зато про операторов-инженеров однозначно сказать можно, что получились они весьма нервозные и стервозные. Что это? Обида за свою инклюзивность, или просто понимание, что по статусу они явно выше на голову многих агентов? Не ясно. Да и копаться в их головах никто не собирается, это вообще так-то их работа. Тоже своего рода парикмахеры, если так подумать. Однако, в этот день что-то изменилось. Что-то, определенно, должно было пойти не по сценарию, пойти не так. Оно и пошло. Ещё с утра мелкие местные колонки зашевелились шустрее обычного — наплевав на работу (которой у мелочи и так немного, ибо большую часть ещё люди взвалили на плечи ларджей), они большую часть дня были заняты тем, что стали стягивать в одну комнату явно устаревшую музыкальную аппаратуру — по большей части это всякого рода грузные и большие колонки, которых вполне можно считать неразумными братьями меньшими, а чуть позже, закончив с аппаратурой, откуда-то достали ящики с алкоголем, по большей части, на удивление, с пивом — у местных малюток оно было куда больше в почете, чем более привычная и лаконичная водка. Правда, кроме пивасика и водочки, был ещё и далеко не крепкий ликер, такой в соответствующие шоколадные конфеты можно добавлять (уж кто-кто, а двое Спикеров в этом алкогольном отрыве явно разбираются) — да только о конфетах и шоколаде тут вряд-ли слышали. Несмотря на некую продуманность местных, программа их местами в новизне и развитии сильно отставала. И даже несмотря на то, что среди более ранних версий Спикеров такое часто встречается, говорить в слух об этом было как-то непринято — считалось, что самих более ранних Спикеров это унижало и оскорбляла. Хотя им-то было как раз все равно — они свою осталось не всегда замечали. А если и замечали и даже осознавали, то, обычно, не в полной мере, не до конца, да и особо не скрывали, принимая за должное. Они этим вроде как и не гордились, что уже говорило о вполне недюжим разуме относительно других моделек. Группка «пришельцев» тогда наконец выползла из своих жалких комнаток, ноги немного размять — и ещё в коридоре они стали свидетелями необычных передвижений, или, как это в шутку было названно самими местными, миграции. И все, что они могли сделать — это стыдливо встать у стены, как работницы панели, чтобы эти косяки и дальше текли на нерест, не затрагивая их. Хотя, такие работницы панели, местных вряд-ли возбуждают — Камерамэны не в их вкусе, операторша и вовсе воспринимается как нечто уродливое и неразумное, а двух Спикеров они вроде как трогать не намерены, ибо приняли их за что-то своё, родное. И пусть это даже может гарантировать двум прибывшим Спикерам безопастность, лично им такое родство претит. «Неужели так мы ведём себя, глядя на нас со стороны?» — про себя успел ужаснуться маленькая колонка — «Теперь понятно, чего это многие другие агенты отказываются с нами общаться…» Не то, чтобы это открытие вызвало действительно сильный эмоциональный отклик в душе — но, определенно, все равно заставило призадуматься, что для Спикеров все ещё редкость. А ещё в этом коридоре, где они всю эту текучку застали, вполне неплохо работали лампы, целые ряды ламп — и сами лампы целые, без выбитых плафонов, как во многих других коридорах, которые тут пусть и не такие бесконечные, как на их родной базе, но все ещё извилистые. Как змеи. Или как черви. Хотя если Спикеры и простые Камеры видели их в виде фото и видео -записей, а ещё и в виде иллюстраций, то 1066 не видела вовсе. Но по заложенной в ней программе знала о них, пусть и в полной мере представить не могла. Да и не особо хотела. А свет в этом коридоре реально неплохой, да. И оттенок приятный — не холодно-голубой, как на их базе, а теплый, бледно-желтый, ещё и яркий — при всей паршивости зрения инженеров, распознающая программа работает, на удивление, значительно четче — отчего она видит чуть больше, чем силуэты, даже несмотря на то, что активная толпа все ещё рябит у нее перед глазами. «Что они делают?» — показывает на языке жестов инжерка, даже не смотря на лицо Спикера, который крепко стиснул ее локоток, ещё и прижав к себе — вместо того, чтобы всматриваться в его гнусавую морду, она всматривается в явно устаревший пол, состоящий из больших квадратных отрезков разного оттенка — черные квадратики мешаются с белыми квадратиками, отчего пол больше напоминает шахматную доску. 1066 ни шашки, ни шахматы, в упор не видела — даже несмотря на то, что в альянсе в это весьма часто играют. — Куда-то перемешаются, — буркает ей временный поводырь, с задумчивостью всматриваясь в задорно звенящие стеклом ящики — по форме и цвету бутылок понимает, что есть что. У пива стекло прозрачно-коричневое, с соответствующими желто-синими наклейками, у водки бутылки несколько шире, чистые, прозрачные, с выбитым ребристым узором, а ещё и серебрянной колпачком-крышечкой, с лаконичной белой наклейкой. У ликера же бутылка какая-то более широкая, но плоская и низкая, так ещё и бутылка в каком-то матовом покрытии, с надписями на английском, которые по стилистике букв косят под какой-то витиеватый-француский. Дешёвые пафос и безвкусие? Да, определенно, это оно, но прибывших Спикеров порадует и это. Точнее, их порадует водка. По их меркам, они уже давно не пили, и по всему этому процессу сильно скучают. У инженерки достаточно паршивый слух, чтобы не слышать задорное побрякивание толстого стекла — но сейчас не настолько плохое зрение (что 1066 по своему радует — радует, что она ещё не тотально слепая), отчего большие ящики, поставленные друг на друга, она, на удивление, различает. Возможно, дело в том, что носильщики алкогольной продукции двигаются медленнее остальных, чтобы ящики не уронить и не разбить, тем самым не потерять драгоценный алкоголь, отчего у программы для распознавания есть, за что зацепиться. «Что в ящиках?» — на жестоком языке изображает 1066, являясь, по сути, видным представителем тех слепоглухих людей, которые общались с помощью жестов, отчего и были прозваны жестовиками. В прочем, будучи оператором, быть словесником у нее при всем желании не выйдет — в ней практически отсутствуют «органы», отвечающие за воспроизведение речи — «Я чувствую, что там бутылки.» — Верно, — кивает ей один из Спикеров, вроде это тот грубиян — Они несут бутылки. Бутылки с алкоголем, — колонка сильнее сжал ее хрупкий локоток, да сощурился, насколько позволяет более развитая мимика. «С чем?» — этой Камере наполнение бутылок практически безразлично, она не пьет, и спрашивает только для развития кругозора. — Пиво, водка… Ликер… — подаёт голос второй Спикер, звуча весьма задумчиво — А ты когда-нибудь пила? — и бросает взгляд на инвалидку, на лице показывая эмоцию скептицизма и сомнения. «Нет.» — 1066 отвечает лаконично, одним жестом, после чего весьма резко сворачивает к колонке голову, на инстинкте желая заглянуть в лицо, в глаза — правда, это было слишком резко, ибо Спикер от нее четырхнулся и отпускает локоть, отчего и без того слабое ощущение реальности теряется. И чтобы не упасть, слепоглухонемой приходится привалиться к стене — холодная, каменная, с жирно нанесенным слоем высокопигментированной краски, она становится для инвалидки опорой. Иногда, как и все инженеры, 1066 хотела прозреть — но не для того, чтобы лупаситься на окружающий ее мир, а чтобы заглянуть в чужие глаза, понять, что плещется в них. Если глаза — зеркало души — как говорили люди, то смогли бы инженеры, заглянув в их глаза, понять, что они чувствуют, что у них на уме? Или глаза способны обманывать, как и люди? Однако, как-бы там не было, инженерам, а заодно и ТВмэнам, подобное «поверие» ведь реально подходит — глаза у них черные, также как и черны их души. Только если у телевизоров глаза не по сплошному черные, что зеркалит, что и среди них есть неплохие телевизоры, и не все поступки у них плохие, то у инженеров — все наоборот, и их глаза отражают миры — и внутренний, и внешний. Везде у них тьма — внутри, перед глазами, да даже в душе — и последнее было куда страшнее. Ни для кого не секрет, что эти Камерамэны весьма беспринципные. Да и руководить ими куда легче. — Почему?.. — аккуратно и с сомнением затягивает колонка, правда, не так громко — чуть громче, чем себе под нос, отчего 1066 понимает, что он что-то говорит, только потому, что смотрит ему прямо в лицо, туда, где по ее мнению должны быть губы — А хотя… Оно и к лучшему. Страшно представить тебя выпившей. Слепоглухонемая не особо расслышала, но переживает, что пропустила что-то важное, на что сначала всем своим видом показывает, что сомневается — а потом берет и неоднозначно ведёт, после чего пожимает, плечами, и прячет руки куда-то за спину. Хотя она слышала, что про Спикеров говорили, что они те ещё балаболы, а эти два образца — далеко не верх интеллигенции, — так что, скорее всего, ничего важного ей сейчас не промычали. «В прочем,» — с неудовольствием думает она, отчего лицо ее некрасиво перекашивается — «Он хотя бы говорить может. Не то… Что я…» — последние мысли весьма сильно ущемляют ее гордость и самолюбие, отчего она сильнее обиженно кривит губы, чуть сдвигает застоявшиеся, очень тяжёлые, челюсти, пытается двигать ими полноценно — но будучи практически неразработанными, челюсти в полной мере даже не поддаются. Никаких речевых модулей в новых образцах, к которым относятся 1066, нет — от того и особой необходимости разрабатывать нижнюю половину лица у них нет. Даже прием пищи иногда становится практически подвигом, ибо отделять верхнюю челюсть от нижней, немного приоткрывать, чтобы пролезла ложка — испытание ещё то. Для их тел даже эти действия — стресс, и челюсти спешат замкнуться, принять более удобное исходное положение. Только если обычные операторы все равно могут контролировать и прорабатывать мимику, ибо они способны видеть окружающий мир и себя в зеркало, то инженеры, в силу слепоты, неспособны на это — от того и лица у них либо отсутствующие, либо перекошенные. И ещё не ясно, что из этого хуже. Инженерку подобное затронуло тоже — и ее лицо, по неясным причинам, во время мимики становилось только хуже, чем в обычном отсутствующем состоянии. Что странно, ведь по сравнению с мужчинами-инженерами, ее сделали несколько симпатичнее. Хотя все равно по большей части у нее красоту задаёт тело, чем перекошенная морда. Тело определенно, красивое, это да. Да ещё и настолько, что затмевает собой мужской кадык. — Эй, — «пришелец"-колонка одергивает одного из местных Спикеров, который тащит массивные ящики с пивом — он был ближе к нему и шел сравнительно медленнее. — Да-да, брат-колонка? — весьма бодренько отвечает местный, останавливаясь, да широко улыбаясь — не ясно, под наркотиками он, или нет, ибо ведёт он себя всегда неадекватно. Особенность этого образца в том, что вроде как у него на месте два глаза, но у левого глаза не было зрачка и радужки — дырка с осколками. Вроде как он этим глазом не видит, но и вытаскивать его не спешит — все равно заменить не получится, и дело даже не в инженерке, а в том, что заменить просто нечем. Хотя с выбитыми глазами в альянсе в принципе не работали. «Пришельца», в прочем, настолько бодрый ответ не устраивает, и он весьма брезгливо кривится. — Не брат ты мне, — морщится он — И никогда меня так не называй. — Как скажешь, брат-колонка, — ухмыляется местный, да широченно улыбается — издевается. Причем неприкрыто. — Так чего тебя интересует, брат-колонка? — Я не… — морщится Спикер, после чего раздражённо вздыхает — Не важно. Что это за миграция? — У нас сегодня вечером будет туса, — с гордостью сообщает агент — Вы все приглашены. Даже эти, инвалиды. — он кивком головы указывает на сжавшихся Камер, которые, очевидно, было не в восторге, что про них вспомнили. Недовольство от констатации их инвалидности всеми было коллективно проигнорировано. — Эм… Наша явка обязательна? — скептически интересуется колонка, да складывает руки на груди, хмурится — беспокоится. И за себя, и за другую колонку, но больше, пожалуй, за операторов — им выжить среди этих психов значительно сложнее. — Конечно! — громко восклицает Спикермэн, после чего громко и неприятно смеётся — Не переживай… Те. Не заблудитесь, все на этом этаже. Великаны от нас празднуют отдельно, внизу. Ну, ваша девка черноглазая знает, где именно, хе-хе. Начало в 21:00, не опаздывайте! — и спешит удалиться от них, удобнее перехватив тяжёлые ящики. Сначала эту компанию (или их можно называть кАмпанией?) охватывает какая-то коллективная (почти) волна негатива — умом понимают, что ничем хорошим это не сулит, и что веселый вечер вполне в состоянии окончиться трагедией — особенно для… Инженерки. Ибо при всех ее умениях, она среди них — самая беспомощная. Ладно слух, ладно речь — прочие операторы и без этого выживать умудряются — но зрение… 1066 не помешал бы какой-нибудь поводырь-охранник, ещё и с функцией телохранителя, ибо даже для своих, она — весьма лёгкая, от того и более лакомая, да приоритетная, жертва. Особенно острая нужда в нем потому, что эти верные товарищи не всегда могут водить ее везде за руку, и уж точно смогут вряд-ли успеть прийти на помощь. «Что должно произойти?» — невинно показывает на языке жестов слепоглухонемая, наконец отмерев и перестав подпирать собой стену. Чуть помолчав, тот грубиян немного резко и грубо хватает ее за запястье, а на сразу покорно раскрывшейся ладоне пишет: «Ничего хорошего.» Неторопливо, крупными буквами, давая инженерке прочитать. Прочитать и осознать. Но только не то, что должно произойти, а заодно и всевозможные плохие сценарии, а буквы, и, соответственно, слова. А эта Камеравумэн — как ребенок — ни черта не понимает. Только дермографию. Комната, в которой эти нищие безумцы устроили «вечеринку», была достаточно просторной и обширной, чем-то даже по размеру напоминает очень широкий школьный спортзал — но при этом какая-то грязно-темная, и выполнена она была в преимущественно коричневых и черных цветах. Стены, скорее всего, такие же каменные, а вот пол был застелен уже вздувшимся линолеумом. В некоторых местах его даже криво-косо прибили гвоздями — тонкими, светло-серебристыми, смотря на их изломанные тела, сразу можно прийти к выводу, что забивали их далеко не на трезвую голову. Аппаратуры в этой комнате немного — в основном большие, достаточно старые, ещё людские колонки — двум прибывшим Спикерам с «большой земли» даже сложно вспомнить, когда такие модели выпускали. Что они, что местные, выпуск конкретно этой модели, как новинку, не застали — для них это уже раритет, да ещё и людской. Может, появись они десятилетия на два раньше, для них это была бы новинка. Эта комната рассчитана только на маленьких агентов, больших парней в ней нет — они просто не пролезут — отчего и в длинну комната более стандартная, метра 3 точно. И по этой причине прекрасно виден уже какой-то облезший потолок, а на нем — балки, к котором присоедины прожектора. И у этих прожекторов слабый, тепло-золотистый цвет, чьего света комнате сильно не хватает — можно сказать, что сейчас агенты находятся в некой полутьме. Если бы не эти нищие безумцы — обстановку вполне можно было бы считать располагающей к танцам. А так… Затусить с местными, конечно, можно, особенно учитывая, что этих, других, Спикеров, они считают братьями (в какой-то степени, они ведь действительно братья — только не по разуму, а по «крови») — но это ещё и весьма опасно. Не только для самих себя. Операторов тоже оставлять опасно, вряд-ли они смогут дать достойный отпор. Особенно инженерка, которую без сопровождения под локоть и так часто начинает уводить куда-то в сторону. В то время, как вынужденая компания тихонько ютилась в самом темном и незаметном углу, многие местные уже ушли в отрыв — большая часть уже успела уколоться или напиться, кто-то и то, и то, отчего все, кроме инженерки, могли наблюдать за совершенно дикими танцами — это местный флекс. А иные могли кричать во всю глотку всякий бред и похабности, правда, ещё и так громко, словно хотели докричаться до шахт, которые, в прочем, все равно к обитателям завода предпочитают быть глухи — так безопаснее. А глотки у Спикеров мало того, что весьма рабочие — ещё и достаточно сильные. Настолько, что даже почти тотально глухие операторы слышали отголоски — и судя по их обеспокоенным лицам, это их пугало. Хотя они, вроде бы, привыкшие — сейчас операторов стараются взращивать сразу вместе с колонками, чтобы Спикеры для них потом открытием не становились. Разве что с разных конвейерных лент сходят, да в разных точках, разбросанных в черте города и отдаленных пригородов. Одной лишь 1066 как будто в кайф — такие выводы можно сделать по ее довольной морде. Губы некрасиво и как-то неестественно выгнулись, чем-то напоминая полумесяц, на дне черных глаз плескалось, как рыбки в аквариуме, ненормальное счастье, да и вся ее весьма расслабленная поза говорила о том, что она чувствует себя весьма комфортно. В ее образе «офисной сирены» особой раскованности тела добиться нельзя, только если эту одежду не снять, даже при ее весьма подвижном и сегментированным телом, поэтому придел ее возможностей — забиться как можно глубже в угол, да приткнуть колени к груди и обнять их руками, и так со своего места «наблюдать» — по крайней мере, так кажется, хотя если присмотреться, можно заметить, что взгляд у инвалидки не четкий, как-будто даже расфокусированный — да и перед глазами, к тому же, тьма. Так что с таким паршивым освещением и своей слепотой, она либо видит в лучшем случае силуэты, и может больше полагаться на слух, который не менее паршивый — либо не видит вовсе, только тьму, даже без силуэтов. Есть, опять же, паршивый слух — но он не настолько совершеннен, чтобы стать заменой подслеповатым глазам. Несмотря на то, что перед глазами у нее как раз тьма, пусть не настолько сплошная, как обычно в этом месте, она все равно веселится — до слуха долетают особенно громкие и особо красочные эпитеты, и пусть милым это она назвать не может — для нее это весьма забавно. Строго говоря, для настолько изолированного существа, абсолютно любые действия ей ценны. Пусть даже и такие, в которых она не принимает участие (и в которых принимать участие просто опасно, особенно ей). Если 1066 в откровенную веселится, другие Камерамэны переживают, то два Спикера сидят словно на пороховой бочке — и дело вот в чем. Будучи достаточно музыкальными существами, в их душе начинают закипать инстинкты. Самый главный инстинкт — это броситься тоже в безумный флекс, пусть и не настолько безумный, как у местных. А учитывая, что на их базе они, как и подавляющее большинство колонок и колонщиков, пили (один даже иногда, в особо смурные дни, даже колется), у них в груди также закипало желание присоединиться к безумной попойке, в которой есть место и нарко-отрыву. Но воля у них воистину титаническая — сидят с самыми недовольными лицами, терпят — лишь бы не сорваться, иначе беды не миновать. А заодно и не дать этим утыркам поводов считать их себе действительно родственными душами. Да и за слепоглухонемой тоже следить нужно — ее сохранность в принципе на их совести. Поморщившись, тот грубиян недовольно дёрнул инвалидку за ногу — она это пусть и не успела услышать или заметить, но прекрасно почувствовала — отчего сразу же перестала улыбаться, да завертела по стороной головам, глазами ища вынужденных товарищей. Колонка сначала хотел обратиться к ней словами — но потом сделал вывод, что эти нищие очень громко орут дурниной, и вряд ли за их завываниями Камеравумэн услышит его. А потому, вздохнув, подвигается ближе, и хватает слепоглухонемую за ладонь, которая станет объектом для их комфортном коммуникации. Сначала он подумал прибегнуть к помощи дермографии — но потом, пораскинув мозгами, в качестве практики и вспоминания материала, решил перейти на общение с помощью кода/азбуки Лорма. Да и это было несколько быстрее. Буквы, обозначаемые с помощью знаков кода Лорма, называются лормемами. Лормема Т. Это штрих от кончика к основанию большого пальца слушающей руки. Лормема Ы. Штрих поперек средних фаланг от указательного пальца в сторону мизинца. Лормема Ч. Штрих от основания к кончику большого пальца. Лормема Е (а также лормемы А, И, О, У). Последовательное прикосновение к кончику каждого пальца слушающей руки — большому, указательному, среднему, безымянному и мизинцу. Лормема Е — кончик указательного пальца. Лормема Г. Штрих от кончика к основанию безымянного пальца слушающей руки. Лормема О. Кончик безымянного пальца. Вопросительный знак (?) Спикер просто вывел ей на ладони, про себя подумав, что код Лорма — это такая муть для его примитивного разума, пусть в сравнении и быстрее, чем дермография. Но он все-таки предпочел снова откатиться до письма на раскрытой ладони. Ты чего? — вот, что имел ввиду андроид. 1066 же отвечает ему на языке жестов: «Ты…» — слепоглухонемая указывает на него рукой — «…О чем?» — на левой руке большой палец соприкоснулся с указательным, образуя некую «дырку», в то время как остальные три пальца словно «распушились», и женщина сделала примерно 4 быстрых круговых движения. Удобнее перехватив девичью кисть, Спикер неспешно, крупными буквами, выводит: «Ты очень довольная. Накатила уже? Когда успела?» — и с сомнением заглянул ей в лицо, пытаясь по ее натянутой морде понять, пьяная она, или нет. Инженерка на такое отрицательно качает головой, обозначая, мол, нет, ни пила. «Вот и правильно.» — выводит ей сразу же робот — «Такой, как ты, пить тем более не стоит.» 1066 не сразу в полной мере осознает, что именно ей передали. А когда осознала — на миг застыла с самым удивлённым выражением лица, которое, в прочем, весьма быстро и уродливо смяла — оскорблённая инвалидам хмурится и некрасиво кривит тонкие губки, чувствуя себя практически униженной. Так, значит, да? Такая в альянсе толерантность к инвалидам? Не став ничего отвечать, 1066 возмущённо вырывает свою ладонь, словно коснулась раскаленного предмета, и несильно пинает агента, выражая свое возмущение, всем видом показывая, как оскорбилась — колонка, в прочем, не спешит ей что-либо отвечать, и как-либо переубеждать, предпочтя оставить инвалидку наедине с ее негативом. В конце-концов, возмущение 1066 — не его ответственность или проблема. Он просто говорит то, что думает — даже если его мысли могут быть злобными и оскорбительными. «Урод.» — оскорбленно думает Камеравумэн, возмущённо сложив руки на груди. Моральный, имеется ввиду, а не внешне/физически — все равно его лица она никогда не увидит — глазами не получится даже в упор, а изучить свое лицо руками колонка запретил, тонко дав понять, что на прикосновения инженерки у него сразу активизируется брезгливость. Можно ли его обвинить в нетолерантном отношении к женщине? Или это надо засчитать как неуважительное отношение к инвалиду? В прочем, не успела инженерка даже допустить появление таких немых размышлений про себя, как на короткий миг ее система распознавания внезапно выдала весьма стабильную и хорошую работу — сначала инженерка глазами увидела силуэт, что в пританцовывающей манере приближался к ним, после чего почувствовала соответствующий сигнал где-то в голове — и потом перед глазами снова раскинулась практически сплошная тьма. Но 1066 почувствовала остановку неизвестного практически в притык к ним, в частности — к ней, — из-за того, что этот неизвестный задел носок ее обуви. Учитывая особенности и повадки местного персонала, он, возможно, тоже особой красотой не отличался — как показала практика прошедших дней, тут физических уродств и даже моральных несовершенств души хватает с головой (отчего инженерка, даже при своем умении триггерить синдром зловещей долины, уже такой жуткой не кажется). И одноногие, и однорукие, были, и даже с выбитыми глазами есть — конечно, в полной мере инженерка их не видела, да не увидит. К тому же, как показала практика, на ощупь — все они на «одно лицо», даже руки с неплохой сноровкой незаметные отличия с трудом выявляют. А что касаемо глаз и волосяного покрова, да хоть сколько-то форменной одежды, то без посторонней помощи инженерка узнать такие тонкости не в состоянии — обязательно нужен зрячеслышащий куратор, который в экстренной ситуации должен выступить ещё и в качестве даже телохранителя — сами по себе инженеры, если так подумать, беспомощны, и защитить себя не смогут, даже если будут «окружены» отголосками и ощущениями. Признаться честно, инженеры ничего против своей глухонемоты не имели (как, в прочем, и многие операторы, удивительно, да?), но вот тьму перед глазами разогнать бы не отказались. Причем не просто «временно», как помогали те нано-фонари от Камерамэнов-ученых, а уже навсегда — всё-таки, видеть как при финальной стадии глаукомы, удовольствие тоже так себе. Спикеры, очевидно, засекли его приближение куда раньше, горстка Камерамэнов в принципе тоже (хотя операторы, в теории, могли заметить его ещё до того, как его шаги уловил слух колонок) — и стоило ему только остановиться практически в притык, кто-то из их Спикеров (вообще, голоса у этих ребят имеют весьма схожую тональность, чего не сказать про Камерамэнов и ТВмэнов — первые вообще не говорящие, а последние на какую-то часть все ещё люди, к тому же среди них подавляющая часть друг другу — не кровные родственники, — поэтому они имели разные голоса) грубовато сказал: — Что тебе нужно? Если инженерка его очень плохо услышала, даже в полной мере не сразу разобрав слова, без возможности прочитать по губам, то вот горстке операторов понять было легче — даже если они не услышали, то вполне могли прочитать по губам, Камерамэны и этому обучены. Казалось, что они были готовы овладеть любой техником и любимым приемом для комфортной коммуникацией инвалидов с окружающим миром — лишь бы не признавать сам факт инвалидности и искать способы ее вылечить. В прочем, в случае Камер, им даже особо долго голову ломать бы не пришлось. — Воу-воу, чувак, спокойно! — немного заплетающимся языком (очевидно, этот образец уже пьян, но вроде не обколот) прокричал этот индивид, и сам же от резкости несколько пошатнулся — Я не к тебе, братик… — А к кому? — все ещё резковато интересуется Спикер, и, по тому, что почувствовала инженерка (а заодно и заметили другие операторы) — он заерзал и как будто попытался сильнее «вдавить» себя в этот отвоеванный промежуток в стене. — А вон, к этой… — колонка запнулся, пытаясь вспомнить порядковый номер, но потом, наплевав на это, продолжил: — Черноглазой. После чего весьма резковато опустился перед ней на корточки и начал аггресивно трясти, обхватив плечо, видимо, по ее спокойствию решив, что она уснула. Местные уже успели стать свидетелями того, что инженерам вообще все равно, где и в каком положении они спят. Экономят ли таким образом силы? Возможно. 1066 на самом деле не спала — лишь притихла, как шпион, пытаясь что-нибудь либо зрительно, либо на слух, различить, и, видимо так глубоко успела уйти в себя, что пропустила момент, когда ее начали весьма грубо тревожить — даже не сразу осознала, что происходит. А как только пришло осознание — точнее, по сути, накрыло ее с головой — она сразу же сбросила со своего плеча руку этого паршивца и начала махать своими руками у него перед лицом, обозначая, что не спит. — Эй, ты, соня, — обратился неприятным голосом к ней колонка, после чего опасно пошатнулся и опустился перед ней на корточки, едва не завалившись на колени (что было бы весьма неприятно, а то и больно, будь он органическим) — Давай, просыпайся, дура! Откровенно говоря, 1066 и сама была удивлена, что такие грубые слова она вполне неплохо расслышала — и их осознание отразилось на ее возмущённо перекошенном лице. Местному, в прочем, было (что естественно) плевать. «Что случилось?!» — с эксперссией показывает она жестовом языке, недовольно кривясь. — Давай, вставай! «Зачем?!» — Вон, твой ухажёр за дверью стоит, в комнату не пролез! — любезно сообщает ей местный, на что даже ее вынужденные «товарищи» с сомнением косятся в их сторону — Давай, быстрее вставай! Он — начальник, а начальство не будет долго ждать! Очевидно, этот образец просто плохо их начальника знает, ибо терпение и способность ждать столько, сколько надо, у 236 воистину титанические. До 1066, в прочем, не сразу доходит, что речь идёт о уже весьма знакомом ей великане-колонщике, который, по ее впервым впечатлениям, оказался достаточно любезным — и в сущности неплохим парнем, пусть и достаточно унылым пендюхом, который в душе был любопытен, как человеческий ребенок. Или как маленький Спикер — такое определение ему подходит больше. Только он большой Спикер, и далеко не по детски налегает на водку. «236?» — на языке жестов показывает она — «Он здесь?» — девичье личико перекосило удивление. — Может и он, — фыркает колонка — Я наших больших шишек по номерам не знаю. Давай, вставай! Пока не ушел! «Да никуда он не уйдет…» — с негодованием подумалось 1066, пока она медленно, по стеночке (оперлась на стену позади себя, когда вставала, для опоры) встала, невольно ощутив по телу ощущение, которое было близко к тому, что чувствовали мясные, когда у них затекало тело — видимо, сидела она достаточно долго. Наконец, немного совладав с телом, она на жестом языке спрашивает «Проведешь меня?» — незнакомец на такое, естественно, реагирует возмущением. — Чего?! С хрена ли?! — возмущается он. «Я — слепая.» — с ощутимым раздражением разжевывает инвалидка — «А вас тут — много. Чтобы меня просто не затоптали. А ещё я весьма плохо ориентируюсь в вашем пространстве.» — и, не дождавшись первой реакции на свое «разоблачение», уже более настойчиво руками добавляет: «Проведи.» — Ааа, ну да, — нечитаемым тоном произнес колонка и тоже выпрямился — Ты же у нас из этих… «Из кого?!» — реагирует возмущением и весьма эмоциональными жестами 1066, при этом в полной мере даже не видя и не слыша своего обидчика — только слабо ощущая. — Ну… Из этих, — давит на последнее слово Спикер — Короче, ты сама знаешь! Пошли уже! И весьма грубо схватив, потянул ее на выход из достаточно просторного зала. Причем «тащил» эту «ношу» он достаточно быстро — 1066 едва успевала перебирать за ним ногами, безрезультатно поворачивая голову в разные стороны — и судя по тому, что темнота иногда шла какой-то рябью, видимо, программа для распознавания от такой скорости на какой-то миг сошла с ума. Кончилось это только тогда, когда инженерку внезапно остановили около двери, которую она узнала на ощупь — именно через эту они сюда все ввалились, да. Причем если для нее путь закончился также неожиданно, как и начался, то на самом деле они, из-за ширины пространства, шли минут пять. — Все, — кому-то говорит тот незнакомец — то ли себе, то ли инженерке, то ли большому парню, который скромно опустился на одно колено за приоткрытой дверью — Я ее привел, так что пока. — видимо, это было сказано все-таки большому парню. Этот местный, по ощущениям, вспорхнул, как птичка — исчез также стремительно и неожиданно, как и появился, — а инженерка оказалась наедине с дверью. Которую весьма лёгко потянула от себя, на что дверь легко поддалась и открылась (а заодно извне помог 236, чье присутствие ощущалось немного плохо) — и 1066 вышла, по сути, из одного мира в другой, более тихий, спокойный, и… Какой-то одинокий, что-ли? Слепоглухонемая сама была удивлена, что почти пустой коридор навевал тоску. Хотя, возможно, дело не в коридоре, а в том, кто этот коридор сейчас своим телом занял. Когда она стоит все ещё в комнате, но перед широко раскрытой дверью, она все ещё не видит и не слышит — но немного чувствует все происходящее за ее хрупкими плечами спиной (какой-то изощрённой чувствительностью инженеров не наградили, а менять уровень чувствительности агенты не могли). Она не слышит музыку, но музыка отскакивает от ее механического тела, подобно дождю (ей много рассказывали о погоде, о дождях, об их цвете и влаге, но лично она — не видела, не слышала, не чувствовала), а ещё она чувствует чужие тела, безумно и беспечно дергающиеся под музыку. Эти тела длинные, тонкие, прямоугольные. Их брюшина богата на внутренности, да только душа подобна пустой миске — вроде как факт ее зарождения официально зафиксирован, да только в душе этой ничего хорошего нет — одна лишь скверна. Можно ли в этом обвинять только Спикеров? Или виноваты не они, а весь окружающий мир — потому что в самый ответственный момент попросту забыл о них? Оставил без внимания, оставив Спикеров без окошка возможностей, по типу особого интеллектуального развития или достойного воспитания — вот они сами и нашли, чем можно себя наполнить. Учитывая, что со временем в альянсе качество контроля стало расти, важные шишки из высшего общества, очевидно, на ошибках — и чужих, и своих — учились, и старались брать под контроль как можно больше — ТВ, должно быть, поэтому про важных агентов из государственных структур злобно шипят, мол, они откусили больше, чем смогут проглотить?.. Возможно, шипели они и что-то другое, пусть даже с похожим смыслом — но не глухой об этом с уверенностью рассуждать. А ещё ей кажется, что она спиной ощущает температуру (хотя такие ощущения, как боль и температура, они, агенты, чувствуют по другому, почти не ощущают — от того эти ощущения для них сродни чему-то эфемерному) — и комната для нее — теплая, при этом нагревающаяся до сих пор — температура для нее стелится по принципу холодного воздуха (только этот — какой-то расскаленый, достаточно горячий) — она сначала тяжело стелится под ноги, на пол, а потом неспешно поднимется от низа к верху, постепенно заполняя и окутывая собой все помещение. Ещё чуть-чуть, и комната станет горячей. Роботам горячее опаснее холода. Наконец птичка выпорхнула из своей клетки — в более узкий и вытянутый, пустой, холодный коридор. А чтобы жар не проник и в коридор, она тихонько прикрывает дверь (большой парень ей любезно в этом помогает), да припадает к двери спиной, словно подпирает ее своим телом, руки сложив за спиной, да обхватив ручку. Она все ещё не видит, не слышит, но — чувствует. Не так хорошо, как слепоглухие люди, но инженерка от создания такая, что жаловаться не будет — даже если подмывать будет сильно. Естественные для оператора-инженера качества — цинизм, злоба, услужливость, желание кому-нибудь подчиняться и даже некоторого рода нарциссизм — ей пока ещё не доступны — не зародились. Хотя, учитывая, что ей подкинула жизнь — их, может, уже и не будет. Коридор — широкий, высокий, достаточно просторный — специально для комфортного передвижения и больших, и маленьких, хотя таким незаметным, как инженерка, потеряться здесь — не так уж и сложно. А какими-то специальными разметками это здание не обладает — про выпуклые разметки, которые к тому же ещё и подписаны рельефным шрифтом Брайля, речи быть и не может. Местные, возможно, о таком даже и не знают. Коридор — пустой. А ещё он какой-то одинокий, опустевший, словно в этом месте вообще никого нет, и никого больше найти тут найти не предвидится. Инженерка ощущает присутствует большого парня — его тело прямоугольным обозначить сложно, он скорее какой-то угловато-широкий, как большой, тяжёлый и старинный шкаф. А ещё бугристый, вздутый, из-за того, что тело его сделали весьма атлетического сложения, и в силу своих размером, он занимает достаточно места, практически заполняя пустой и глухой мир инженерки. Вот бы он принес в ее мир свет, источник света, хотя бы маленькую лампочку… Хотя вряд-ли, что в столь ограниченном мире инженерки есть плафон с подходящей резьбой для этой лампы, да и место для чего-либо в принципе. Может, попросить его — и он занесет в ее мир заженную свечу? Хотя бы одну? Кто знает, может, эта свеча, а также и его напор — и даже в ее глухом мире появится источник света и тепла… 1066 готова на многое, если он позволит ей прозреть, начать слышать, даст больше ощущений — действительно на все, без преувеличения. Эта роботесса в полной мере ещё не осознала, что подавляющая часть тех, в чье окружение им пришлось пробиться — те ещё мрази, на самом-то деле, даже если и не по своей воли. И пусть даже если 236 таким не является, обмануть слепоглухонемую — не так уж и сложно. Даже такому унылому, но вроде бы и миролюбивому, пендюху, как 236. И знать, что у него в голове, да за душой, дано только ему. Как-бы 1066 хорошо не ощущала, 236 знает себя куда лучше. 236, очевидно, большой и тяжёлый — даже несмотря на то, что сейчас он для удобства опустился на одно колено, чтобы быть немного ближе к этой странноватой роботессе, которую большой парень в душе ласково называл малюткой и малышкой. И, пожалуй, в случае инвалидки, такие больше габариты даже в плюс — роботесса его лучше ощущает. От его большой фигуры все ещё веет какой-то тоской и одиночеством. Но теперь — ещё и какой-то слабой, даже, пожалуй, печальной, радостью. 1066 это ощущает — но, пожалуй, структуру и механику эмоций до сих пор не очень хорошо понимает. Есть ли в этом доля вины ее тотальной инвалидности? Возможно. Объяснял ли ей кто-то в принципе, что это такое? Да не особо, на самом-то деле. Инженеров обучают понимать код Лорма, шрифт Брайля, в сознании даже есть информация о чтении по губам и языке жестов — но их не учат осознавать, читать и понимать эмоции. Но этому немного обучают других, зачастую именно рядовых, агентов — и ещё от себя добавляют более гибкие в эмоциональном плане ТВмэны. Возможно, именно по этой причине, между обычными агентами и операторами-инжерами на уровне эмоций есть своя стена отчуждения. 236 ощущать эмоции, если они не явные, не умеет — он просто не чувствует, да и вообще кажется, что он весьма «толстокожий», образно выражаясь (хотя искусственную шкурку агентов нельзя назвать ни тонкой, ни толстой). Но если бы его попросили рассказать, как он ощущает инженерку, он бы не мог охарактеризовать ее как какую-то особо эмоциональную особу с хорошо прописанными эмоциями — ему казалось, что она была… Пустой. Именно пустой, полой — каких-то особо ярких эмоций он на ее мило перекошенной мордашке ещё не видел, да и в принципе не особо понимал, как слепоглухонемая их может в полной мере испытывать — не из-за какого-то особого воспитания по испытанию и проявлению эмоций, а из-за… Тотальной инвалидности. Ему казалось, что будучи тотальным инвалидом (без речи, без слуха, без зрения, с не особо богатым внутренним миром — спасибо хоть, что нет паралича, да все конечности с полным функционированием на месте), испытывать эмоции мало того, что весьма сложно — в принципе невозможно. Ибо как можно проявлять эмоциональность, если у тебя нет абсолютно ничего? Хотя ему думалось, что будь на ее месте он — он бы не был таким равнодушным, и не грустил бы — он бы испытывал злобу и гнев. За то, что его не то, что лишили возможности в полной мере осознавать окружающий мир — за то, что ему этой возможности не дали в принципе. Иногда он даже рад, что его создали здоровенным Спикером. Хотя Спикеры в принципе — не в самом плохом положении в иерархии альянса (положение Камер и Дрелей куда хуже). 236 прекрасно чувствует, что где-то внутри ему все ещё грустно, даже несмотря на то, что сегодня специально раньше окончили работу и даже затормозили конвейер ради этой вечеринки, которая у них считалась вполне культурным и расслабляющим мероприятием. У больших, конечно, свое культурное времяпровождения, щедро наполненное алкоголем, по большей части водкой (в то время как мелочь закрысила себе подавляющую часть пива) — но 236 оно не интересно, ему там скучно. Ему там и раньше было скучно, даже, можно сказать, уныло, и там он всегда эмоционально от местной обстановки страдал… Поэтому он предпочел втихую улизнуть, и даже посмел подняться на верх, к мелочи, чисто символично накинув на плечи свою куртку начальника, чтобы никто ничего не посмел ему сказать, предъявить или сделать — не просто так, не из-за большого желания присесть мелким на уши — а принципиально ради инженерки. Ну понравилась она ему, и что тут такого? В альянсе такое не запрещено, пусть даже особо и не поощряется. Страшнее только то, что большого парня, походу, больше привлекает инвалидность этой малютки, чем она сама и уж тем более ее личность (хотя в полной мере у этой дамы личности нет — как и у инженеров в принципе)… Ну ладно, фигурка у нее тоже ничего. Да и в принципе пробивающиеся в характере признаки стервы тоже 236 кажутся весьма симпатичными — даже, пожалуй, возбуждающими. И не только интерес, но и естество, которое им любезно «передали» люди. Инженерка стоит, привалившись к двери, почти не дышит — пусть тело у нее и выглядит расслабленным, но в душе она сильно напрягается, не догоняя, чего великану от нее опять (хотя в их случае употреблять слово «опять» — не очень то и уважительно, если учитывать, что с того раза они больше не виделись, а общение не поддерживают) надо — но при этом она ощущает его эмоции, отчего больше дежурно, чем искренне, вскинула голову предположительно туда, где должно быть лицо колонщика, как будто пытаясь ему в лицо заглянуть — ей не то, чтобы как-то искренне интересно, но и чисто из-за некого приличия и уважения к оппоненту остаться в стороне ей что-то не позволяет. Совесть? Мораль? Программа? Зародившаяся душа? Роботесса не знает, и понять эмоции, дажи свои, ей все ещё сложно. Хотя свои, по идеи, она должна больше понимать. Правда, инжерка все ещё ощущают печаль с капелькой грустной радости, при этом не чувствуя, что в душе 236 разливается тепло — из-за возникших умиления и симпатии, которые он, кажется, до этого не испытывал в принципе. Если бы Спикер также мог ощущать температуру — он бы сказал, что и в коридоре начинало появляться тепло, даже становиться душно. Для Камеры же все ещё прохладно. Возможно, дело не в температуре коридора, а в ее душевном холоде. Наконец, 236 приблизился ещё ближе, и весьма нежно взял двумя пальцами маленькую ладошку инвалидки, после чего нежно потёр и мягко сжал, привлекая внимание, а заодно и обозначая свое присутствие (хотя инжерка его и так ощущает) — и, склонив голову с плечами ниже, мягко пробормотал: — Здравствуй, 1066. Рад тебя видеть, — и, не выдержав, начал улыбаться. Улыбка, правда, какая-та слабая, грустная — да глаза какие-то влажные, опечаленные, но на дне плещется слабая радость. Или любовь? 1066 смогла разобрать эти слабые всполохи в тишине только благодаря тому, что в коридоре — тихо, ибо нет ни души (хотя одна, даже две души, всё-таки есть), и всполохов чужих голосов нет — и сначала помолчала, чуть поджав губы, да остроив удивлённое лицо — после чего ее кисти мягко выскользнули из ладошек большого парня — и она на языке жестов показала: «Привет. Рада ощущать твое присутствие.» Это ложь. Или всё-таки нет? Очевидно, ей не все равно, и его присутствие ей пока не противно — но она и не то, чтобы рада. Скорее, удивлена, что он к ней вернулся — ибо те агенты, на более привычной и родной ей базе, более одного раза после знакомства, к ней лично редко возвращались — и она никого ни в чем не подозревает и не обвиняет. Конечно, какая-та часть этих агентов не вернётся уже в принципе, ибо погибла (и странно, что эту часть инженерам на дали воскресить), но при этом она прекрасно знает, что какая-та часть агентов просто не хочет к ней возвращать — что-то их отталкивает, у каждого свои причины. Кого-то, возможно, даже отталкивает ее инвалидность, но таких точно очень и очень мало. У них подавляющая часть альянса шатается с инвалидностью, так что это отталкивать уж точно никого не должно. Разве что ТВ, они вообще типы весьма мутные, но им простительно — они вообще проект не государственный. Они проект частный. Да и, паралитика и олигофрена им в семье с головой хватает. 236 — вернулся. Пусть это и их вторая встреча, но даже это где-то в душе обнадёживает, что, возможно 236 в полной мере не такой — и в хорошем смысле. И всё-таки 1066 ощущает, что 236 чему-то рад, но тому, что конкретно встречи с ней, она не ощущает в упор. Возможно, это у 236 душевное тепло такое заразительно, что передается даже после того, как прикосновение было разорвано. 236 смотрит на нее в упор — и только сильнее начинает печально и глупо улыбаться — а в душе с удивлением понимает, что он уже счастлив. 1066 смотрит ему предположительно в лицо — но его смену эмоций не видит в упор. И пока что не ощущает — возможно потому, что в душе относится к этому большому парню значительно проще. — Ну так… — аккуратно затягивает 236, снова взяв кисть инжерки в свои пальчики, говоря достаточно громко, неспешно, почти по слогам, чтобы было для почти тотально глухой разборчиво — Как тебе наше культурное времяпровождение? У вас же, на базе, должно быть что-то похожее тоже есть? Сначала инженерка лаконично показывает лайк, большой палец вверх — а потом расправляет ладонь и качает ей из стороны в сторону, обозначая, что это продукт среднего качества — не отлично, но ужасно. Но для 1066 это весьма унылое «зрелище», хотя и зрелища там для нее нет. «В чем смысл?» — на дактильной — ручкой — азбуке одной рукой показывает она, пока вторая была практически в плену у большого парня — пусть и в весьма мягком и комфортном плену — «В танцах и алкоголе?» — Мммм… Практически, — отвечает 236, походу вообще впервые задумавшись, зачем им это — Ещё смысл в закусе, — и сам же посмеялся с этого, хотя на какую-то степень это и правда, — А вообще, закуской мы редко балуемся. Но да, смысл в бухле и плясках. «И все?» — изображает 1066 — и ее лицо начинает выражать какое-то даже… Разочарование, что-ли? Конечно, глобально-то ей все равно — просто вызывает немного удивления. Это 236 кажется, что разочарование — и в душе испытывает от такой реакции 1066 испуг и ответное разочарование в своей рассе. Странно, что в этот раз ему не все равно. — Нуу… Почти… — немного неловко отвечает он — Хотя… Нет, не все. Есть ещё один повод устраивать подобные вечера. «Какой?» — девушка это коротко показывает жестом. — Это… Кхм… Возможность найти себе партнёра, а то и много партнёров, на вечер. — немного расплывчато отвечает 236 — правда, инженерка такой ответ не приемлет — потому что правильно его не понимает. «В каком смысле?» — инвалидка удивляется, не понимает намеки. — Да там… Такой смысл, который в приличном обществе в слух говорить не принято — это такая, знаешь ли, грязноватая тема. Думаю, на вашей базе о таком тоже так прямо не говорят, да? «Нет. Не знаю.» — слепоглухонемая хмурится, отчего ее лицо некрасиво перекашивается — но для 236 это очень мило и красиво, отчего внутри него что-то начинает шевелиться, даже посылая соответствующие сигналы в естество — «Я не понимаю, что ты имеешь ввиду. Объясни.» — Кхм, мы, конечно, дикари — но не до такой степени. Так что, предлагаю, пройти ко мне в кабинет. — предлагает ей большой парень, после чего аккуратно берет ее на ладонь, как куклу, по первым ощущениям выбив из-под ног слепоглухонемой эту табуретку ощущения реальности. — Ты же не против? — ещё и спрашивает таким несчастным тоном, что даже льдины в душе 1066 начинают немного сдвигаться, оттаивать — и она коротко на дактильной азбуке показывает «Да». — О, чудненько, — сразу весьма бодренько отвечает 236, после чего спешит со своей «добычей» к себе в низ — как будто с большой куклой, хотя 1066 для его размеров все ещё почти малютка. Несёт ее 236 по давно протоптанному ей маршруту, пусть она это не видит (хотя немного ощущает) — он длинный и извилистый, даже для 236, который бывает иногда дико ленивым, а для 1066 с бисенсорными нарушениями он вообще бесконечный — откровенно говоря, в душе она до сих пор в шоке, как она вообще смогла спуститься так глубоко. Правда, каждый раз пытаясь в голове выстроить этот маршрут, она всегда отчего-то заходит в логический тупик — что-то у нее в маршруте не совпадает, но вот что — она понять не может. Каждый раз разные «подводные камни». Пожалуй, она бы даже от поводыря, хотя бы по этому злачному месту, не отказалась бы. 236, если бы о таких мыслях прознал, сразу бы попытался невзначай так пропихнуть свою кандидатуру. Как только они оказываются в кабинете 236, в котором сейчас было весьма приглушённое освящение, близкое к полутьме (поняла это 1066 потому, что у нее как будто сильнее потемнело перед глазами — в прошлый раз тьма у нее перед глазами в этой комнате была не такой плотной), инвалидка сразу осознает, что это за место (хотя это было и так известно) — пусть она его в полной мере и не видела, но при этом она все равно запомнила это место — а потому узнала. И, на удивление, ощущает себя здесь не так уж и плохо — все ещё уютнее, чем с теми, маленькими образцами — возможно потому, что эта комната значительно меньше, и в ней всего два тела — а не как там — больше сотни. Да и 236 куда более миролюбивый и спокойный. И к инженерке относится с куда большим уважением. Когда большой парень ставит роботессу на стол, она сразу же натыкается на большие стеклянные бутылки — очевидно, что алкогольные, среди них даже есть уже початые — понимает инженерка это благодаря тому, что в ней начали работать специальные фильтры для распознавания запаха. Аккуратно касается к немного холодному стеклу — но это не даёт ей информации о том, какой именно перед ней алкоголь. Зато ее реакцию сразу же видит 236 — и реагирует мгновенно: — Это, если что, пиво. А ещё тут есть водка. Ты что-нибудь из этого хочешь? — большой парень грузно опустился в свое кресло, да расслаблено откинулся, в наглую наслаждаясь аккуратными передвижениями инженерки между бутылками — малышка аккуратно передвигалась между стеклом с пойлом, вытянув перед собой руки. Он настолько зависим от алкоголя, что не представляет своей жизни без этого. А ещё не понимает, как это может не нравится, и как этого можно не хотеть. Он все ещё хочет опоить инвалидку — уверен, что ей понравится. Должно понравиться, такое не может не нравится. «Нет.» — на языке жестов показывает слепоглухонемая — «Не понимаю удовольствие от этой дряни.» — Ну… Это просто так не объяснишь… — немного витиевато отвечает 236, на миг уведя глаза в сторону, положив подбородок на локти, близко приблизив личико к девушке — Чтобы это понимать — этим надо болеть… — он немного тяжеловато вздыхает, на миг почувствов в душе тоску. Это очень красиво, но, к сожалению, это действительно так. Просто так подобное не объяснить, такое надо лично ощущать — тогда немного начнешь понимать. И то, не факт, что все равно в полной мере поймешь. — Ну так… Ты не будешь?.. — с надеждой снова интересуется большой парень, забирая к себе початую бутылку пива. «Нет.» — на языке жестов отвечает слепоглухонемая, и пусть язык жестов не должен ощущаться жёстким — ее ответ кажется достаточно хлестким, а это приносит 236 особое удовольствие — «Можешь не предлагать мне эту дрянь.» — Ну ладно… — бурчит больше себе, чем ей, большой парень, в душе не чувствуя прежнего разочарования, — после чего подносит бутылку с пивом ко рту и делает несколько крупных глотков. Он так часто и так много пил и пьет это пиво, что почти не чувствует его вкус. Но сознание оно туманит весьма и неплохо — пусть с водкой не сравниться. 1066 в это время ещё немного походила — а потом аккуратно села на столе, перед собой вытянув ноги — а влюблённому в нее 236 это кажется очень даже красивым и соблазнительным. «Так что ты имел ввиду?» — напоминает 1066, не видя и не слыша, но чувствуя, что большой парень снова присосался к бутылке. Должно быть, зная любовь Спикеров к алкоголю, присосался он весьма жадно — но для инженерки этот вопрос останется без ответа, только если она сама не спросит. А спрашивать она не намерена, ее это не интересует. — Аааа, точно, — тянет большой парень, наспех вытирая чуть влажные губы о манжет форменной блузки — верхняя форменная куртка снова оказалась на своем постоянном месте обитания, на спинке стула — Нуу… Такие вот мероприятия помогают себе найти агента, с которым можно потрахаться. Причем только на время этого вечера и немного на ночь — в остальное время все заняты работы, у нас весьма плотный график — и не до этого. Это вполне неплохой способ расслабиться и скоротать пару часиков. Слово «потрахаться» звучит как-то грубо и неприятно — именно для 1066, пусть она в принципе поток слов уловила очень слабо (хотя это не помешало ей уловить суть), а для 236 это звучит нормально — у них вообще лексикон и отношения к жаргонам разительно отличаются. И если 236 пробулькал это достаточно равнодушно, то вот 1066 скривилась, словно откусила кусок от лимона. Несмотря на то, что колонщик снова присосался к пиву, и уже подумывал перейти на водку, он реакцию любимой уловил сразу же. — М? Что такое, малютка? — невинно интересуется он, и ставит очередную пустую пустую бутылку себе куда-то в ноги, где стояли другие початые бутылки. Все это — бутылки с пивом. Но пиво, каким бы вкусном не было, не так хорошо, как водка. 1066 соответствующий звук не слышит — но неплохо ощущает запах. И эту повальную любовь к алкоголю не понимает. «Это… Неприятное слово.» — изображает инженерка, под внимательным надзором большого парня морщась, сильнее кривясь — «Я даже не уверена, как это на языке жестов изобразить…» — роботесса как-то растерянно опускает руки — после чего отрывает свои маленькие хрупкие кисти от колен, опускает к ним голову, неподвижно застывает — смотрит. Точнее, пытается их увидеть — не только чувствовать. Воспользовавшись спокойствием и заминкой, распознающая программа начинает даже выдавать очень слабые очертания аккуратных, вроде как женских, рук, которые сверху накрыты рукавами белой блузки и плотно облеплены короткими черными перчатками — о том, какая у её одежды палитра, программа информации не даёт, даже о том, какая на ней одежда, информации нет. Программа в принципе, кроме слабого очертания, ничего больше не даёт разглядеть — так ещё сверху накладывается и особенность стекла глаз и их строения (понятно, что от глаз других агентов это несколько отличается). Картинка и так не четкая, слабая, она как будто немного рябит — а после того, как инженерка два раза сжимает и разжимает руки, картинка перед глазами снова рассыпается, как будто она из песка. Она снова погружается во тьму — а ещё невольно начинает погружаться внутрь себя. Благо, что ее большой парень успевает ее от этого спасти, паралельно с этим с нескольких глотков пригубив четвертину от водки — но при этом, кажется, он не был в курсе того, что его малышку едва опять не накрыло с головой. — Ну, само словото-то и неприятное… — затягивает он заинтересованным тоном, и, возможно, будь он мясным — он бы облизнулся — Но вот его значение… Оно куда лучше. Секс, заниматься сексом — это достаточно приятно. А ты, кхм, прости за такой деликатный вопрос, уже сексом занималась? Алкоголь, очевидно, неплохо так развязывает язык. Да и не то, чтобы 236 из стеснительных — он, скорее, просто из скрытных. 1066 отвечает не сразу — сначала снова сидит неподвижно, думает (при этом даже не заметив, что от отсутствия движения у нее перед глазами снова стали вырисовываться образы) — мысленно роется в своей библиотеке слов и их значений — а как только узнает значения, спешит выразить отрицание. «Нет.» — показывает она — «А должна была?» — от последних ее жестов так и тянет каким-то даже возмущением — либо это алкоголь начал на 236 основательно действовать. — Нет, нет, что ты?.. — сразу начинает осаждать ее 236 — Это… Не обязательно, а по желанию. И всё-таки? Или у вас на базе это запрещено? — 236 смотрит пусть и с мутным, но интересом. «Не знаю…» — с сомнением показывает 1066 — «Не думаю, что запрещёно. У нас, вроде, не самая консервативная база…» Инженерка реагирует удивлением именно потому, что раньше эти темы с ней никто не поднимал и не обсуждал. Она, конечно, не пила — но то ли 236 заразил ее своей раскованностью, то ли это она надышалась от него алкоголя (по крайней мере, одежда обоих уже несколько пропахла), потом думает дважды — и показывает: «Не занималась. Со мной никто об этом не говорил. Да и не с кем.» — Оу… — великан-колонщик ей, судя по тону, искреннее сочувствует — Это очень грустно. А ты… — он чуть морщится, после чего снова присасывается к бутылке, мысленно формулируя ответ — Не очень популярна среди своих, да?.. — звучит это достаточно грубо, на самом деле, но 236 попытался сказать это как можно мягче и сочувствующе. «Можно и так сказать.» — от ответа инвалидки веет спокойствием — ее, очевидно, подобное не трогает, для нее это вообще не проблема — «У меня не было какой-то постоянной вереницы поклонников, и, думаю, когда вернусь — не будет и их. Все от меня отворачиваются.» По лицу кажется, что ей все равно.- а в душе от осознания начинает вскипать черная дыра. — Оу… Это грустно, — с сочуствием говорит Спикер, после чего тянется пальцем к лицу девушки и нежно наглаживает ей щеку, невольно вырывая из лап осознания — Я их не понимаю. Как можно уходить от такой милашки? 1066 кажется, что он льстит — но 236 говорит правду. Ибо основывается на свои ощущениях. «Легко и просто.» — спокойно показывает роботесса, отвлекаясь на большого парня, не начиная вновь зарываться в себе благодаря его проявлению внимания. 236 на подобное с сожалением вздыхает — 1066 чувствует его движения грудной клетке, но вот самого вздоха уже не слышит и не ощущает. А вот алкоголь уже начал сильнее бить по начинке головы великана-колонщика, генерируя вопросы раньше, чем он успевал их осознать. — А ты бы хотела заниматься сексом? А ты, кхм, в принципе хотела бы начать жить половой жизнью? Ты пробовала целоваться? — большой парень не считает, что что-то в его словах не так — но, определено, такого мнения, что он сказал что-то дурное, придерживается 1066, у которой лицо возмущённо перекашивается. «Это вопросы очень личного характера, разве нет?..» — настороженно интересуется инвалидка, искренне доверяя начальству даже в этом вопросе. — Мммм… — конечно да, это очень личные темы, и такое обсуждать не принято (даже если ты — глухонемой, хотя этим, может, даже и можно) — Да нет, ничего такого. — в откровенную врёт любимой в лицо 236, ощущая себя даже немного неловко — По крайней мере — мы обсуждаем не самые лютые подробности. Но можем закрыть эту тему, если ты не хочешь… Имеются ли в 236 наклонности от каблука? Возможно. «Нет.» — лаконично и непонятно отвечает инвалидка, чье лицо как будто накрыла какая-то тень недовольства. — Мммм… — неоднозначно издает 236, после чего прикладывается к водке, как-бы выигрывая себе немного времени — Что именно ты отрицаешь, дорогая? Немного замыленный взгляд на миг как будто даже протрезвел — а потом стал ещё замыленне. Пусть даже роботом такое и не присуще. «Я не целовалась.» — начинает с последнего вопроса роботесса, после чего стыдливо уводит свой немигающий взгляд куда-то на колени. Пожалуй, тут есть свое преимущество быть глухонемой — на языке жестов признаться в чем-то, особенно в чем-то таком интимном, куда проще, чем словами. А заодно тебе не надо даже смотреть на оппонента — ему придется концентрироваться на движении твоих рук, а не на мимике и губах. А заодно есть плюс и в слепоте (пусть даже и не тотальной) — нет смысла выискивать лицо оппонента, все равно не увидишь. А значит не увидишь какого-то интереса, смущения, стыда… Соответственно, это и тебе уверенность даст. Инженеры, наверное, поэтому и без комплексов — какая им разница до происходящего, все равно перед глазами тьма? Тем временем слепоглухонемая продолжила: «У меня нет никакого представления о половой жизни в принципе. В чем ее смысл?» — Ну как же, милая? — снисходительно мурлычет 236, и даже позволяет себе такую же улыбку — Изначальная задумка секса — это производство детей, такая, чисто людская фишка. Но они прочувствовали, что это приносит удовольствие — и к 21 веку, это, по сути, стало новым культом. Ты даже не представляешь масштаб этой индустрии. «Верно.» — соглашается 1066 — «Не представляю.» — Даже жаль, если честно… — с каким-то странным торжеством бросает великан — Что ты это не можешь увидеть. И услышать. «Да. Не могу.» — отвечает на языке жестов роботесса — «Но я все ещё в состоянии почувствовать и ощутить. Разве это не одно и тоже?» — инженерка недовольно морщит свой прелестный крохотный носик — в то время как большой парень делает выводы. Быть может, то ли инженеров так извне подавили, то ли это они сами сделали выводы — но результат, одним словом, на лицо. Для них что-либо увидеть и услышать — практически равносильно только тактильному контакту через пальцы. Понятно, конечно, что слепые и слепоглухие действительно сделали, по сути, своими глазами (и ушами) тактильные ощущения — но это все ещё нельзя ставить на одну чашу весов. — Нет. — бросает большой парень — Это не одно и тоже. И с неким сомнением прикладывается в водке, думая, что такими темпами он однажды перейдет на чистый спирт. Инженеры странные, и его об этом даже предупреждали. А 1066 — ещё страннее. Она одновременно и инженер по натуре, и одновременно какой-либо другой, даже не оператор, агент. Пожалуй, есть в ней скрытое желание все узнать и прочувствовать, что не присуще другим инженерам — им и так хорошо, особенно в царстве грез. 236 чуть клонит голову на бок, даже немного щурится, насколько позволяют особенности мимики — улавливает, замечает, то, чего и в упор не увидит в себе инженерка. Она, кажется, в столь интимном вопросе серьезно заинтересовалась. Наконец, инвалидка снова шевелится, показывает жесты — правда, уже не так дерзко и уверенно — то ли стесняется, то ли сомневается. «А половая жизнь… Это больно?» — интересуется 1066, все ещё не поднимая на колонщика взгляд — хотя, в прочем, как бы ему не нравилось ее лицо, ему это и не нужно — он может прочитать ее настроение и без этого — смятение и так на нее легло тонкой вуалью, накрыв ее чуть сгорбившиеся спину и плечи, в то время как явное беспокойство у нее осело на кончиках пальцев, и как-бы инженерка не пыталась это скрыть — это все равно заметно. Хотя, если так посмотреть, по ней нельзя сказать, что она ещё это все и как-то скрыть пыталась — нет, вполне себе спокойно выказывала искренние эмоции, очевидно не считая нужным свое истинное нутро скрывать. Хотя, возможно, тут такая же проблема, как и с их мимикой — они не видели свои лица, а соответственно, и выражение лица не контролируют. И с искренностью также — они не видели, что обычно все, что у тебя в душе, во все годы было принято скрывать, и даже сейчас — поэтому все и видят их настоящими — они ни за какими масками никогда не скрываются. Да и необходимости, если так подумать, у них в этом нет — все равно они существуют в каком-то своем, отдельном мирке, где практически ничего нет, и вспоминают о них только при крайней необходимости. 1066 практически единственная, которую насильно из уже устоявшегося личного мирка резко выдернули (причем без ее согласия) — и кинули на растерзание… Вообще черт знает куда. В какое-то злачное место почти на краю планеты, к нищим оборванцам без тормозов. Да ещё и это место вообще не приспособлено под нужды таких, как она. И ее неумение скрывать себя настоящую может обернуться во зло ей. Но другим оно на руку. — Нуу… — неоднозначно тянет 236 (и слово, и время, пряча пустую бутыль под стол) — Когда как. Тут очень много тонкостей. Иногда, бывает, по началу неприятно и больно — а потом можно войти во вкус и начать получать от этого удовольствие. Слепоглухонемая все ещё напряжённо притихла, напоминая натянувшуюся струну, сильнее поджав губы — при этом настолько глубоко уйдя в свои мысли, что не чувствуя весьма цепкий, и словно даже протрезвевший, взгляд большого парня на себе. «А у агентов это… Как?» — снова показывает инженерка. — Почти также, как у людей, — сразу же реагирует великан — Только у нас… Куда проще. И менее травмоопасно, если так подумать. Да и боли как таковой нет — мы, можно сказать, сразу разработанные. «Сумасшествие.» — лаконично показывает роботесса — «Зачем люди создали нас таковыми? Разве мы не должно быть просто боевой единицей для войны?» — Не знаю, — флегматично бросает большой парень — Хотя нет, знаю. Как-то ещё от людей услышал. «Зачем?..» — жест у девочки (у девушки, на женщину она никак не тянет) вышел какой-то слишком обречённый — словно ей эти знания ещё дополнительно приносят сильный дискомфорт. — Не знаю, насколько это так, но… Люди поговаривали, что в случае, если они все вымрут окончательно, мы сможем возобновить их популяцию, — слепоглухонемая резко вскинула на него голову, отчего устоявшаяся картинка перед ее глазами сразу вся пошла рябью, словно она не верила своим ушам (хотя 236, когда услышал, тоже не сразу поверил) — Не, ну а что? Посуди сама. Мы же идеальные, высокотехнологичные, машины-сосуды. Поэтому нас наделили и половыми органами между ног, и внешними половыми различиями — да в брюшину понапихали всякие трубы, каналы, отсеки… Ещё и вся эта тема с имитацией органов… Все это было не с проста. По их замыслу, часть агентов должна была стать осеменителями, а другая взяла бы участь роженец, которая в себе бы вынашивала и рожала людей. Насколько мне известно, образцы людской спермы даже, вроде, до сих пор сохранились и где-то в самых тайных архивах альянса хранятся. Ну, короче, что-то типа инкубаторов, только с вполне разумным интелектом. Не думаю, что государство бы допустило, чтобы роженицами стали агенты, внешне напоминающие людских мужчин… Хотя, говорят, нынешние диктаторы бывали весьма и весьма толеранты. В прочем, вполне возможно, людям все их планы порушила война — поэтому мясные стали массово проектировать именно агентов-мужчин, а не агентов-женщин. Хотя, насколько знаю, мясные оказались весьма упрямые, и успели внести в наши строения пару правок, отчего мы не такие уж и бесполые. Только в нас, агентах-мужчинах, искусственная сперма, ее весьма реалистичная имитация, а у вас, агентов-женщин, есть пустота под образование людского ребёночка, но нет нужных аппаратов, или клеток… Не подселили, типа. Ну, чтобы, видимо, если мы додумаемся трахаться, ребеночка людского случайно не запузырили. Большой парень себе в кулак усмехнулся. — Хотя, не буду скрывать, это было бы забавно. Но не думаю, что я бы на подобное посмотрел. «Думаешь… Во мне это все тоже есть?» — Так откуда ж мне знать? Не я тебя проектировал, — 236 беззлобно усмехнулся, после чего потянулся к слепоглухонемой указательным пальцем, и нежно погладил по щеке — Но, думаю, вполне. Вроде бы агентов проектируют примерно по одному стандарту, несмотря ни на что. Так что, думаю, вполне себе. Даже твоя… — большой парень осекся, едва не указав на инвалидность любимой (которую, походу, в ней и обожал) — Кхм, отличительная черта, тебя от этого вряд-ли избавила. Не думаю, что отсутствие слуха, зрения и речи могли тебя освободить от этого. Ты же не человек. А значит, что и какие-либо твои особенности ребенку не передадутся. На какое-то время оба робота замолчали. И в то время, как голова 236 была восхитительно пуста, да и он в принципе чувствовал себя, на удивление, весьма хорошо, даже радостно (чего давно за собой не замечал), голова 1066 наоборот, была какой-то необычно тяжёлой — она уже ощущала себя заполненной, из-за образовавшейся каши в голове, которая усугублялась темнотой и тишиной — ведь инженерка, в какой-то степени, все ещё находится в своем мире, где нет практически ничего — и такая внезапная информация… Как-то ее больно много. Да и она такая, что принять ее весьма нелегко. Странно, но где-то в душе, инженерка чувствовала себя даже разочарованной. В людях. Да и, пожалуй, в себе — тоже. За то, что не знала об этом, хотя агенты о такой информации даже не подозревают — особенно те модели, что по младше. А еще, походу, большой парень так провонял алкоголем, что и сама инженерка надышалась от него. Аккуратно встав, используя указательный палец Спикера, как опору, Камеравумэн чуть помялась — а потом, на удивление, весьма нежно начала поглаживать и даже продавливать большой палец колонщика, словно пыталась на ощупь увидеть, изучить его. — М? — реагирует начальник, бессовестно наслаждаясь этими аккуратными, даже внимательными, если они таковыми могут быть, прикосновениями — Что ты задумала, малышка? Он в душе начинает подозревать, чего именно захотелось обычно пассивной инвалидке, и мысленно невольно начинает эту версию развивать, пусть даже в душе и боится ошибиться. Естество в его штанах, по ощущениям, сильно напряглось — в брюках неожиданно стало слишком тесно, ибо естество стало требовать свободы. «А ты… Хороший парень…» — аккуратно передает ему через кожу 1066, вычерчивая на ребре пальца буквы — «Я думаю, что могу тебе доверять…» — Оу… Приятно слышать, — аккуратно отвечает ей большой парень, не убирая палец, боясь спугнуть инвалидку — Однако, к чему это? «Я… Мы можем попробовать? Ну, этот половой контакт,» — предлагает роботесса — «Ты у меня единственный во всех смыслах. Да и, думаю, чтобы не произошло — другого уже не будет. Даже если мы вас покинем.» — инвалидка на эмоциях сжала палец 236, сообщая пусть и очевидные, но всё-таки грустные для нее (да и для него), вещи. «А раз уж я все равно никогда не увижу и не услышу, то хочу хотя бы прочувствовать как можно больше,» — неуверенно, но искренне, добавила инвалидка, в душе уже настроившись на отрицательный, а то даже и негативный, ответ — если 236 ответит негативом и отрицанием, то он-то в любом случае будет прав — ибо, не стоит забывать, что эти Камера и Спикер весьма несовместимы, и дело даже не в половых различиях, и не в том, что они из разных фракций, — а дело в их размерах. Ибо в то время, как в инженерке нет и двух метров, то в начальнике-колонщике есть все метров десять, и что в теории, да и на практике, им заниматься сексом будет весьма и весьма неудобно, если не сказать опасно. Неужели инвалидка любит экстремальный секс? 236, как вполне себе агент-Спикер, не пропивший ещё абсолютно весь разум, конечно, должен был решительно ответить отказом, как-бы он не был в восторге от инженерки — но, видимо, часть разума, с критическим мышлением, он всё-таки пропил. Либо это в системе пошло сбои и нарушения из-за его влюбленности, которые только обостряются от водки. Да и любого алкоголя в целом. Его естество в штанах уже, по ощущениям, билось в агонии — должно быть, поняло, что ему может перепасть от любимки. — О… Не поверишь, но я согласен, — с плохо скрывающим торжеством ответил 236, и, если бы был человеком, он бы сейчас облизнулся — Могу ли… Кхм, могу ли я тебя сам раздеть? — большой парень немного резковато убрал из-под ладошек Камеры палец, что стал для них доской переговоров. 1066 весьма лаконично ответила жестом большого пальца вверх — сама лишь выпустила ступни с литыми пальцами из туфель, да отодвинула их в сторону, после чего замерла во весь рост, позволяя дальше действовать ее обожателю. Интересно, 1066 понимает, что этот бычок в нее искренне, без памяти влюблен? Или она настолько инвалидка, что не замечает этого? В этот момент, 236 не намерен с этим разбираться, у него тут есть дела по важнее. Да ему это и в принципе искренне не важно — он все равно будет искренне любить 1066, даже если на ее горизонте появится другой агент, меньше (или больше) и симпатичнее. Обид держать не будет, пусть общение тогда все равно оборвет — и любить будет в тайне, изподтишка, даже если сам будет от этой не взаимности страдать, сгорать (и морально, и, не дай альянс, физически). И ему кажется, что даже появись кто-то и на его горизонте, душой, но не телом, он все ещё будет принадлежать 1066. Хотя таких, как она — и в смысле слепоглухих (слепоглухонемых), и в смысле — инженеров — обычно любят крайне редко, да и таких людей (агентов) — весьма и весьма мало. Как собственно, и вот таких необычных, существ, на этом свете ещё меньше. Так что вряд-ли у 236 появится конкурент. 236 пусть и искренне любит — но не стоит забывать, что он, по своей природе, просто фетишист. Пусть его вкусы и весьма-весьма далеки от общепринятых и общедоступных. Учитывая, что Камеравумэн ниже этого Спикера примерно раз в 5 (хотя, наверное, разница ещё больше), он раздевает ее максимально аккуратно, практически хирургически, чтобы ничего из ее бесполезных тряпок не порвать (ибо переодеться ей не в чего, а штопают местные ткань весьма и весьма отвратительно) — начинает с белой плотной блузки, ткань которой в сравнении даже крепче, чем ткань с другой ее одежды, после чего чего избавляет ее от юбки — и на короткий миг прерывается, позволяя себе полюбоваться тонким девичьим телом, чьи самые интересные места все ещё скрыты тканями. Черной кружевной, более плотной, чем ткань ее капроновых колготок слегка телесного оттенка. 236 жадно любуется, чуть ли не облизывается, раздевает глазами — и едва не забывает, что это тот самый случай, когда раздевать можно и нужно руками. С нижним бельем инженерки церемониться не обязательно, ткань там стойкая и плотная. А вот с капроном пришлось действительно быть аккуратным (пусть даже пальцы большого парня, в принципе, и не острые) — ткань оказалась ещё более тонкой, практически как паутинка. Если колготки — паутинка, то является ли сама инженерка паучихой? 236 из людских энциклопедий знал о пауков, у которых от природы нет глаз. Пусть у инженерки всего четыре лапки, но работает она так, словно все восемь. На самом деле, голая инжерка — зрелище не порнографическое, разве что немного эротическое, ибо чего-то видного по телу у нее нет — клитор в принципе отсутствует (хотя роботов наделили способность испытывать удовольствие даже без таких деталек), соски отсутствуют тоже, ибо они во время их боевых действий будут только мешаться. По изначальной задумке они должны были быть — чтобы через их груди так же бы питались людские дети (внутри груди у них даже сохранились специальные протоки, которые бы заполнялись молоком, ну или специальными смесями для кормления грудничков). Но, однако, не сложилось, и молочные железы им сильно упростили. Пах у инженерки тоже без изысков — слегка припухло-круглый, с разрезом, его искусственное «тряпичное» нутро сделано из бледно-розоватого синтетического материала, который весьма приятен на ощупь — если не знать, для чего его разработали, то ни в чем его подозревать не будешь. Вполне возможно, что люди, разрабатывая агентов, сделали их такими удобными и приятными ещё и для того, чтобы самим ими пользоваться (к тому же, это вполне могло бы объяснить у агентов ещё и наличие анала)… Но это же не важно, люди все равно мертвы. 236 даже не знал, стоит ли ему благодарить людей за такое наследство. Инженерка все ещё себя не видит — но примерно догадывается, каким стал ее облик сейчас, без одежды. Ей кажется, что она теперь стала ещё больше пугающе-искуственной (возможно, у кого-то это может задеть синдром зловещей долины) — а 236 кажется, что она стала только лучше. А ее инвалидность ей только добавляет определенного шарма, и… Возможно, 236 слишком много акцентирует на этом, но это, походу, привлекает его куда больше, чем полностью голое тело. «Как я тебе?» — на жестовом языке спрашивает 1066, наконец оторвав руки от швов боков — и, не выдержав, застеснялась, да попыталась свои формы скрыть (хотя, справедливости ради, прикрывать у нее особо нечего) — но ловкий палец 236 легко «разбил» «преграды» к ее прелестям. — Не стоит, — нежно воркует ей он, одновременно с этим наглаживая тонкую бочину — Ты со всех сторон прекрасна. «Ты тоже.» — думает слепоглухонемая — и немного грустно улыбается, с сожалением понимая, что вряд ли она сможет в полной мере увидеть, как выглядит ее обожатель (к которому чувствами прониклась и она). Пусть перчатка у 236 и тонкие (для больших чувствительности и удобства), но ткань вполне плотная, и, ещё, на удивление, приятная на ощупь — поэтому большой парень ее снимает с одной своей кисти и нежно раскладывает, разглаживает на столе, а потом аккуратно давит пальцем на плечо малышки, призывая лечь — инженерка, на удивление, его намёки трактует верно, а потому сразу покорно ложиться на спину (хотя, возможно, инженеры также призывали агентов лечь для починки, когда это было нужно), и, чуть подумав, немного раздвигает ноги, при этом согнув их в коленях. — Да, вот так, правильно, молодец… — больше себе, чем ей, нежно под нос ворует большой парень, в это время немного дрожащими, огромными, лапищами расстегивая ширинку, высвобождая от туда член. Как и в случае половых органов инженерки, член не имел особой детализации — просто длинная и вполне толстая елда, причём без ярковыраженной головки, сверху покрытая имитацией человеческой кожи. Чуть ниже болтались большие, правда, более рыхлые и мягкие, яйца, также обтянутые имитацией кожи. И все это добро было намного больше и шире, чем сама инженерка. «Оп-па.» — подумалось Спикермэну — он, наконец, несколько спустился с небес, ибо осознал, что полноценного секса у него с инженерной не выйдет. А если они попытаются, то он инженерку просто порвёт (это была бы самая глупая смерть в альянсе, ну или травма, причём ещё и сильная) — для его размеров, она, скорее, презерватив. — «А это уже проблема.» Ну, значит, будут импровизировать на ходу. Открыв один из отделов своего стола, кажется, самый захламленный (ибо искал он не глядя), 236 находит полупустой, сильно использованный, тюбик смазки, и смотря на несчастную упаковку, большой парень в упор не может вспомнить, когда последний раз, и уж тем более с кем, пользовался ей. Возможно, это и не он, а кто-то переодически захаживал в его кабинет, и в наглую юзал так-то его собственность — не ясно. Но такое в их обществе тоже возможно, а 236, разбираться с этим не будет. Как и винить их в чем-либо не намерен. В прочем, учитывая их размеры… Им вполне должно хватить. — На закупку средств контрацепции финансирования у нас не было, так что будем без них, уж прости, — отшучивается 236, с беспокойством смотря то на смазку, то на тоненькое тельце инженерки, в душе очень боясь причинить ей вред. Или в принципе оставить у неё негативные впечатления (хотя, опять же, учитывая разброс в размерах, по другому вряд-ли получится). «Ничего страшного.» — на языке жестов показывает любимая — «Нам и не нужно.» Не нужно… Им многое не нужно, если так подумать, ибо они — роботы-андроиды, разумные государственные железки. Люди, какие бы планы в свое время на них не строили, все равно неплохо так устроили им жизнь, если подумать — и, определённо, агенты должны быть им благодарны — даже несмотря на то, что бедняжки-операторы отдуваются, по сути, за весь альянс сразу, собирая все виды инвалидности. Возможно, именно благодаря этой политики, у 236 есть возможность видеть свою любимую — а у неё есть возможность его любовь в полной мере ощущать — раз уж ни видеть, ни слышать, ни говорить, им не дано. Да и люди, если так подумать, дали возможность другим агентам искупить возможные грешки (хотя в альянсе о такой мути никто и не знает)… Ибо, помогать, учить, любить инвалидов — тоже надо. Да и, может, это где-нибудь да и зачтется.