Фотография

Эту небольшую фотокарточку, немного потёртую, с различными оттенками цвета миндаля, в резной красивой рамке я видела на стене в зале всё своё детство. С фотографии, как только я что-то стала осознавать, а это произошло рано, в три года, на меня смотрел он — умным, очень спокойным, даже немного меланхоличным взглядом — мой отец. Но «отец» его никто никогда не звал. С трёх лет я слышала только очень тёплое, как и его взгляд на том фото, слово «папа». В три с хвостиком года я в первый раз спросила у мамы, увидев это фото и вытянув в его сторону свой тонкий детский пальчик: «А кто это?». Заботливые мамины руки подняли меня ближе к этой, тогда казавшейся большой, рамке. «А это, Машенька, твой папа» — был мамин ответ. С тех пор я могла часами сидеть, стоять напротив фотографии папы, где он в шинели, фуражке и глядит своими чуть грустными глазами куда-то в даль. В пять лет я впервые озадачила маму со всей своей детской наивностью и простой вопросами: «А почему папа с нами не живёт? А где он? А он что, куда-то уехал? А когда он приедет?». Тогда я не поняла, почему мама долго молчала и почему-то тихо заплакала прижав меня к себе и целуя мои чуть вьющиеся каштановые на макушке. «Он же приедет?» — всё пыталась я узнать у мамы. Мне очень хотелось, чтобы у меня тоже был папа, как у многих в детском саду. Они ведь даже приходили туда иногда. Мне ужасно хотелось чтобы и у меня было так же — мой большой и непременно самый красивый, сильный папа вёл меня за ручку домой, угощал конфетами, целовал в щёчку и говорил: «Моя доченька». В пять моих лет мама не ответила мне, сказала только, что потом обязательно расскажет, сейчас нельзя. А я только пуще прежнего стала расспрашивать маму о том, кто мой папа, где он и почему не живёт с нами. «Он военный, Машенька… И сейчас он далеко-далеко от нас. Оттуда даже письмо не прислать. Туда ни на машине не приехать, ни пароходом не приплыть, ни на паровозе не добраться. Он очень далеко… А когда он уехал, он оставил тебе эту фотографию и сказал, чтобы ты росла хорошей, умной и послушной девочкой.» — всё же услышала я однажды ответ. И он меня тогда, в шесть лет, устроил. К тому же я давно знала, что у мамы в комнате висят папины вещи — большой китель, большая гимнастерка с погонами в шкафу, красивая фуражка на полке, которые тонко до сих пор пахли одеколоном. А это значит только одно — папа просто далеко уехал и он обязательно вернётся. Я стала жутко гордой за папу. Он военный! Тогда мне хотелось вырасти и обязательно стать такой, как он просил — во всём слушаться маму и расти хорошей девочкой. Но прошёл один год, потом второй, а потом и третий. Я росла, многое узнавала. Ещё с детского сада я знала, что была война, ещё до моего рождения. Знала, что мама на войне была — она раз в год, на день Победы, доставала из шкатулки свои медали, надевала на пиджак и мы с ней ходили на демонстрации или концерты. В этот день мая к маме многие обращались не «Светлана Петровна», а по военному «товарищ майор». И вот, мне минул мой первый десяток. Росла я девчонкой любознательной, но в добавок очень сообразительной. Всё чаще стало у меня не сходится, что папа хоть и военный у меня, но не приезжает уже так давно. У двух моих подружек папы тоже военные — моряки — из дальних подходов приходили быстрее, чем возвращался мой папа. Иногда казалось, может я просто пропускала те моменты, когда папа приходил домой. Сомнения нарастали. В один из вечеров, когда я опять сфинксом замерла напротив фотографии папы, я снова задала вопрос, который всё терзал детское сердце. «Мам, а почему папа так и не приехал к нам? Он нас бросил? Может он забыл про тебя и про меня?» — я не умела тогда ещё задавать свои вопросы тактично, спрашивала всё так, как это рождалось в моём десятилетнем мозгу. Мама в тот момент была занята какими-то служебными бумагами (у юристов их всегда избыток). Она позвала меня к себе, оставив свою работу, снова долго молчала, а потом начала совершенно непривычно серьёзно для меня: «Машенька, доченька моя, ты уже большая девочка…». Тогда я совершенно не подозревала, что мой прежний, привычный мне мир рухнет навсегда. »…Он не приедет домой. Он, Машенька, погиб на войне. Ещё тогда, когда ты не родилась».

Папа не приедет…

Папы вообще больше нет. Есть только его фотография на стене, которая смотрит на меня вот уже десять лет. А я его все эти десять лет ждала, мечтала, как он придёт однажды домой (днём, вечером, ночью — не важно), и как он будет кружить меня на руках, гулять со мной…

Папа погиб на войне.

Я не поверила маме. Так и сказала ей, что она врёт, ведь она же мне сама сказала, что он далеко-далеко, он в командировке. Я плакала, плакала мама успокаивая меня тем, что я была тогда маленькой и ничего не понимала. Успокаивала меня, а сама тоже плакала. После я часто снимала папино фото со стены и долго сидела у себя в углу комнаты, где было моё укромное место, и рассматривала папино лицо, его такие красивые, родные глаза. Я смотрела, плакала и беспомощно просила папу вернутся, просила, чтобы мама сказала неправду, и он, живой, обязательно приехал. Так, как тогда, я потом никогда не скучала по папе, которого видела лишь на этом фото. Очень хотелось услышать его голос, который никогда не слышала. Очень хотелось прижаться к нему так сильно, так крепко обнять, как никогда и никого я не обнимала. Мама тогда от меня чаще прежнего слышала: «Я хочу к папе!». Папа сделался для меня абсолютным идеалом и авторитетом. Лучше папы больше не существовало для меня людей. Даже дядя Коля, даже мой старший брат Миша (которого я видела ещё реже, чем дядю) меркли по сравнению с папой. Все мамины знакомые, коллеги по службе и подруги говорили, что я вся в неё. Но тогда мне отчаянно хотелось услышать: «А Маша на отца больше похожа». Я долго свыкалась с тем, что папа не придёт, что папы навсегда нет. День Победы из праздника стал для меня самым грустным днём. Мама, которая и так в этот день обычно грустила, кажется, совсем перестала улыбаться. И обязательным в этот день стало ходить туда, куда мама никогда не брала меня до моих тринадцати лет — весной пятьдесят девятого я впервые пришла на могилу своего папы. Это было очень странно для меня — я здесь, живая, бегаю, смеюсь, а папа тут, в земле. Он ведь не увидел меня и даже не узнал, что я буду у него. Но в тот день я будто бы в самом деле встретилась с ним. Мы с мамой долго сидели на небольшой лавочке и молчали около надгробия, где были высечены дата рождения и дата смерти моего папы. Тогда я узнала, что мама снова не всю правду мне сказала — папа погиб уже тогда, когда война закончилась. Я не знаю, о чём думала мама, наверное, вспомнила те дни, что они прожили вместе, но когда мы там были я про себя всегда рассказывала папе, как у меня дела. Не знаю зачем, но была уверена, что папа всё точно слышит. Хотелось его порадовать, что я расту послушной, умной дочкой и не позорю его фамилии: Мария Иванова Рокотова учиться на «отлично» и «хорошо», примерный пионер, надёжный товарищ и просто хорошая девочка, послушная папина и мамина дочка. Потом каждый день я стала просить маму что-то рассказать мне про то, каким он был — мой папа. Хотелось знать про него всё-всё. Мама рассказывала про то что знала о его детстве, юности. Она старалась не плакать, когда рассказала о том, как папа шутливо называл её «гимназисткой», а она совсем серьёзно обижалась на это, как папа дарил маме цветы, ухаживал, как спасал из многочисленных неприятностей, как они встретились после долгой разлуки, как им нравилось ходить в театр и кино. Мама даже иногда смеялась, рассказывая об особенно милых, забавных моменты из их жизни. А я с жадностью слушала всё, что говорила мама и представляя себе то, как это могло быть — как они гуляли держась за руки, оба в форме, а вокруг весна, как сидели в тёмном зале кинотеатра и завороженно смотрели на экран радуясь тихой, спокойной минуте рядом друг с другом. И я окончательно убедилась в том, насколько сильно папа любил маму, как они друг другом дорожили, хотя никогда не слышала, как папа говорил маме: «Я люблю тебя!», никогда не видела в быту их вдвоём. Тогда же мама показала, что столько лет бережно хранила в память о папе у себя в комнате, в большой шкатулке. Стопка их писем друг к другу, папины часы, серебристый портсигар с зажигалкой, мамино янтарное ожерелье и мамины стихи в тонкой тетради. Мне было разрешено посмотреть всё. И я взялась за письма. Дрожащими руками я держала тонкие листочки, где папа писал о том, что скучает по маме, что очень ждёт, когда сможет снова быть с ней, какие надежды у него на скорую мирную жизнь. И именно там я впервые в самом деле услышала те самые слова, оставленные его рукой: «Я люблю тебя!». В каждой букве я слышала его любовь к маме. В шестнадцать я не перестала подолгу смотреть на фото папы. Только теперь я постоянно думала о том, какой он был бы сейчас. Ведь на нас с мамой он всегда смотрел достаточно молодым, на фото ему было лишь чуть за сорок. «Наверное, папа бы до сих пор оставался очень красивым и любил бы маму так же, как и тогда», — каждый раз решала для себя я. А папа — он продолжал смотреть на нас из сорок первого, смотреть спокойно и от того, по своему радостно. Он смотрел и словно убеждался каждый раз в том, что мы с мамой всё же счастливы, несмотря на то, что рядом с нами его давно нет… Нет, он всё был с нами всегда рядом! Рядом тем, что он после себя оставил. Сегодня мне уже двадцать восемь. Уж как три года я сама жена, у меня подрастает сынишка. Имя долго не выбирали с мужем, сразу решили — если сын, то назвать в честь моего папы. Гриша теперь нарадоваться не может тому, каким растёт Ванечка у нас, пусть и с моей фамилией. И именно от Гриши я услышала, когда знакомила его с мамой, то, что так хотелось услышать в детстве: «А ты, Маш, всё же больше на отца похожа. У тебя глаза совсем как у него». Гриша стоял перед фотографией моего папы и по очереди смотрел на меня и на него. Та самая фотокарточка папы теперь висит на стене уже у меня дома. Рядом, под одну рамку я повесила мамино фото — она там в очень красивом платье; они всегда хотели быть вместе, неразлучные ничем. Вокруг них мы: я, их внук Ваня и мой муж Григорий. Думаю, папа очень рад тому, какая большая и дружная у него стала семья. Я уверена, там, откуда он на нас всегда смотрит — оттуда, откуда не приходят письма, куда не доехать, не долететь, не доплыть — он смотрит на нас и непременно счастлив видеть нас именно такими: счастливыми и вместе со своей семьёй. Я исполнила его мечты о большом доме, полным детского смеха, где уютно, тепло и, где у нас всё хорошо, потому что мы вместе!