Вечный фальстарт

Он был готов к смерти. Вернее, он знал, что умрет. Все умирают! Даже культиваторы умирают по своей глупости так или иначе; вон, посмотрите на Лю Цинге, который так активно ищет смерть, или на Огурца-бро, который говорил, что не хочет умирать, а умер четыре раза! Четыре! Какое плохое и несчастливое число, братан! Шан Цинхуа знал, что умрёт. Он даже знал предполагал от чьих красивых рук. Но, как и в первый раз, он умер по своей неосторожности и случайности… почему он решил, что этот раз будет иначе? Лорд пика Ань Дин однажды лег в свою постель, чувствуя головокружение и боль в груди. Самолет, Стреляющий в Небо, смеялся высоким и истеричным голосом от оповещения Системы, что причина его смерти — инфаркт. (— У какого культиватора… м-может быть инфаркт, — его голос хрипит от смеха, его руки размазывают слезы по щекам, — это же просто смешно! Только посмотрите на это, лорд пика Цан Цюн настолько слаб, ха! Вот будет сенсация-то, аха-ха, — ему тяжело дышать, — почему в смерти тяжело дышать? Кто дышит в смерти? Ха, очевидно, только я! — он смеётся в оглушающей тишине).

***

Система не давала ему выбора, а смерть всё ещё пугала больше, чем что-либо. Либо кнопка, что вернет его в первую жизнь, либо смерть. Несмотря на многие годы, десятилетия, потерю друга, потерю мужа, потерю всего, что он построил — он не выбирает смерть.

***

Он… рождается. И это самый больший ужас, что он мог испытать. Его молодые, его первые, родители смотрят на него: безлично с оттенком неудовольствия; и Шан Цинхуа делает то, что у него получалось всю жизнь — кричит и падает в обморок.

***

Первые два года были удушающие, пока он пытался смириться с тем, что он не просто вернулся назад, а начал свою гребаную ненавистную жизнь с самого начала, пока Система любезно буквально бросила его, пока его родители ссорились больше, чем он помнил, он сходил с ума от скуки. У ребёнка двух лет не столь много развлечений, тем более, что в этом доме был лишь телевизор с двумя каналами, а такому понятию, как интернет, едва ли есть десятилетие. — Ты думаешь, я хотела его?! — кричит его мать, когда он вырисовывает двенадцать пиков горы на старой отцовской газете карандашом, а затем разбивается посуда. Он морщится, у них не так много посуды, чтобы ее бить. — Если бы не твоя мать!.. — Не втягивай в это мою мать! — огрызается его отец, и Самолёт, к своему удивлению, узнает, что его отец всё это время был тем сыном, которого меньше всего любили, но который всегда хотел любви матери. Будучи ребенком, он многого не замечал. Он помнит свою бабушку со стороны отца, милую, но отстраненную, будто он был для нее ненужным внуком. Слышится звук еще одной сломанной миски, и Самолет ждет бум экспорта от развала соседних государств, чтобы заиметь то старое радио с английскими песнями, которое он не видел более ста лет. Воистину, семнадцать лет — слишком молодой возраст, когда он родился у своих родителей.

***

Его бросили даже раньше, чем он рассчитывал. В восемь лет, а не двенадцать, как в прошлый раз; у его тети всё такие же мертвые глаза, как он помнит — если бы у Му-шиди не было сердца, они бы выглядели один в один. Он слишком тих, слишком зрел для любого другого ребёнка и едва ли может притвориться, что начальные классы для него хоть чего-то стоят в плане нагрузки. Дети вокруг довольно милые, но громкие; напоминают его маленьких утят-учеников. Впрочем, большинство детей сторонятся его; а если сторонится большинство, то остальные последуют примеру, чтобы не отходить от коллектива. Конечно, он мог бы подстроиться, мог бы стряхнуть пыль со своих актёрско-шпионских навыков, но… вся жизнь во лжи? Действительно ли это то, чего он хочет? Как он хочет прожить «первую» жизнь в этом спокойном, в отличие от созданного им, большом мире? Шан Цинхуа усмехается, качая головой: нет, он не сможет прожить жизнь тем человеком, кем был, заново.

***

Ему четырнадцать, он перескакивает через классы, через школы, едва не вернувшись к дурной привычке курения, но всё же вернув старые татуировки, какие он ещё помнит, на свою кожу. И пирсинг; боги, как он скучал по пирсингу! Конечно, последнее приводит к дракам. Ну, кхм, не к дракам, а так, мелким ссорам. Эти дети слишком легкомысленны и предсказуемы; ни техники, ни природного таланта, ни скорости. Не то, что бы он был гением, подобный своему сыну или Лю-шиди, но пара тренировок здесь и там в таких ссорах, и его тело быстро привыкает быстро двигаться и бить в жизненно важные точки. Жизнь культиватора не проходит даром, когда он понимает, что по его голову пришла не просто дворовая шпана, а банды! Он не совсем закатил глаза, прежде чем улыбнуться, вступить в их ряды, восхищаться их лидером (мальчишка двадцати лет, что собрал вокруг себя школьников, которых половину времени унижает, упиваясь их страхом; ничтожество), а затем столкнуть того с его высоко пьедестала. Однако, он забыл, что не все люди переживают падения. В любом случае, никто ничего не докажет и ничто не приведет к нему. (Стоило ему отрезать язык всего одному из мальчишек там, слишком верно-преданному идиоту, что уже в могиле, как остальные сразу замолкли в ужасе. Если бы Шан Цинхуа был в Царстве Демонов, это бы даже не посчиталось за демонстрацию силы). Его алиби слишком хорошее, и в местном правоохранительном управлении его знают, как мальчика, который от всех несправедливо получает шишки. То, что те госслужащие могли быть подкуплены его едой, которую они почему-то считают божественной (Самолет слышит, как Огурец-бро задыхается от этого, как наяву), опять же, нельзя доказать. Каким-то образом, это приводит к тому, что после банды на него обратила внимание местная триада.

***

Шан Цинхуа не знает каким образом это произошло, но через четыре года, к своим повторным восемнадцати годам, он возглавил эту триаду. И он искренне, он готов поклясться своим королем, что не знает, как это произошло. Он также начинает писать свой роман, медленно и совершенно иначе, не завися от денег.

***

(Он пишет об одиннадцати пиках, вместо двенадцати, более самостоятельных и тех, что лучше ладят; он пишет о Шэнь Цзю, за которым вернулся брат, и Тяньлан-цзюне, что запечатан, но знает правду о Су Сиянь; он пишет о Лю Цинге, который пережил тяжелое отклонение ци и которому пришлось строить свое совершенствование с самого начала, а Лю Минъян все еще остается им одержима; он пишет о Ло Бинхэ, у которого есть любящая приемная мать, отправившая его в секту, и которую мальчик навещает каждые праздники с разрешения своего не столь строгого шизуня; он пишет о своем короле, с живой матерью и покончившим с собой дядей.) (Он никогда не пишет о таком человеке, как Шан Цинхуа, и никогда не создает пик Ань Дин). (Несравненный Огурец комментирует его работу; он не прочел ни слова, как только увидел ник, и больше никогда не притрагивался к отзывам).

***

Ему двадцать шесть, когда на одном из мероприятий, где он обязан был быть, чтобы его помощник не плакал о том, что они теряют союзников, и его слишком часто пытаются убить (как будто его это волнует, ей богу), когда ему кажется, что он видит знакомое лицо в толпе. Он останавливает мужчину в дорогом костюме-тройке, хватая за локоть, раньше, чем успевает подумать. У мужчины карие глаза, вместо зелёных, и удивление, вместо узнавания, выражение более открытое, чем недоступное, но эти черты лица… — Огурец-бро? — на английском спрашивает Шан Цинхуа раньше, чем успевает подумать; мужчина моргает, не понимая о чём, черт подери, какой-то незнакомец говорит, а затем хмурится с чем-то похожим на осознание. — Вы знаете моего диди? — спрашивает мужчина с чертами лица Шэнь Цинцю на идеальном британском английском, и Шан Цинхуа нервно отпускает чужую руку, которую всё время держал. — Откуда вы знаете моего брата? — прозвучало уже более угрожающе, и Шан Цинхуа нервно хихикнул; давно ему не угрожали красивые мужчины, нависая над ним. — Я-я… я отец его мужа? — нервно предложил Шан Цинхуа уже на китайском, и закрыл глаза от своей тупости. Это не то, что он хотел сказать. — Чт… когда я в последний раз проверял у а-Юаня не было девушки, и тем более мужа, — Шан Цинхуа на это лишь снова нервно смеется, делая шаг назад, ища пути к отступлению; кто бы мог подумать, что он, глава триады, пытается сбежать неловкого разговора, что он испортил из-за своей невнимательности. — Нет, у него, конечно, есть эта его влюбленность к выдуманному персонажу, но он молод, чтобы жениться! Почему тебя волнует только это?! — не кричит Шан Цинхуа, он почти уверен, что если бы Огурец-бро не был столь глубоко в стадии отрицания, то он бы мог сделать себе стенд Ло Бинхэ в реальный рост и выйти замуж за картонку. — Он сделал что?! — кричит на него красивый мужчина; черт, он опять говорил вслух? Не так, конечно, Шан Цинхуа планировал знакомство с семьей своего братана, которого игнорировал последние двадцать шесть лет. Впрочем, даге его бро чертовски сексуален.