Ревнивый Хирург

      В заброшенном Детском садике БанБана, где пустые коридоры помнили детский смех, а теперь были наполнены лишь эхом прошлого. Некогда яркие стены, ныне выцветшие и покрытые трещинами, свидетельствовали о прошлом, где смех и радость переплетались с чем-то зловещим.       Здесь, среди заброшенных комнат, до сих пор бродили те, кто остался после великого происшествия, и не каждый из них мог гордиться обычными человеческими чувствами.       Среди них был Сирингеон, хирург с ледяным взглядом и холодной душой. Его лицо всегда оставалось бесстрастным, голос неизменно спокойным, как будто ничто не могло затронуть его сердца. Но за этой внешней невозмутимостью скрывалась буря чувств, которые всплывали на поверхность лишь в одном случае — когда дело касалось Шерифа Тодстера.       Даже у такого, казалось бы, бессердечного существа, была слабость — ревность.       Шериф Тодстер был тем, кого Сирингеон любил всей своей мрачной душой. Они были двумя противоположностями: Шериф, яркий и всегда с улыбкой, а Сирингеон — холодный и отстранённый, но с пламенем внутри, которое загоралось только рядом с любимым.       Шериф был его тихим убежищем в этом хаосе.       Каждый раз, когда кто-то из других воспитателей, будь то милая Опила или таинственный БанБан, оказывался слишком близко к Тодстеру, внутри Сирингеона вспыхивал гнев. Он сжимал кулаки, пряча их в карманах своего халата, лишь бы не выдать себя. Ему хотелось бы перерезать горло каждому, кто осмеливался вторгнуться в их маленький мир, но он не мог, не имел права. Ради Тодстера, ради их общего счастья.       Особенно тяжело было видеть, как кто-то касается Тодстера. Простой дружеский жест, похлопывание по плечу или случайные объятия, вызывали в Сирингеоне желание броситься и оттолкнуть всех от своего любимого. Но Сирингеон сдерживал себя. Он знал, что Шериф не одобрил бы его импульсивных действий.       Когда они были наедине, Сирингеон иногда не мог удержаться от ревности. Он осторожно притягивал Шерифа к себе, стараясь сделать это как можно более ненавязчиво. Он знал, что это нелепо, но не мог иначе. Это было его маленькое наслаждение, его способ заявить миру о своих правах, пусть и без слов.       В тот день Сирингеон стоял в своём лазарете, протирая свои инструменты, пытаясь отвлечься от собственных мыслей. Но голос Тодстера вывел его из состояния фокусировки. — Ты снова ревнуешь.- Спокойно заметил Шериф, наблюдая за хирургом с доброй улыбкой. — Не правда.- Безэмоционально ответил Сирингеон, протирая свои хирургические инструменты, как будто продолжал рутинную работу.- Я нисколько не ревную. — Сирингеон...- Голос Тодстера стал серьёзным, и в нём появилась лёгкая нотка укоризны.       Сирингеон безнадёжно вздохнул и наконец повернулся к своему любимому, встречаясь с его проницательным взглядом. — Ладно, я ревную. Очень сильно ревную.- Его лицо нахмурилось, но в глазах мелькнуло что-то человеческое, что-то, что показывалось лишь в редкие моменты.- Ты же знаешь, как я не люблю тобой делиться...       Он осторожно обнял Шерифа, стараясь скрыть волнение, но Тодстер почувствовал его напряжение. Шериф мягко посмеялся и обнял его в ответ, притягивая ближе. — Горе ты моё ревнивое...- С улыбкой прошептал Шериф, притягивая Сирингеона к себе и легонько целуя его в губы.- Но любимое.       Сирингеон почувствовал, как его внутреннее напряжение растворяется. Он улыбнулся в ответ, позволив себе расслабиться, и на мгновение забыл обо всех тревогах. Сейчас, рядом с Тодстером, ему было спокойно.