Трахаться, не влюбляться

Питер просыпается из-за духоты в собственной спальне, понимая, что от температуры воздуха кожа покрылась липкостью и неприятно отрывается от постельного белья при малейших движениях. Тонкая простыня сбилась на нем в процессе сна, теперь принимая форму мягкого кома, удачно прикрывающего небольшую часть паха, косые мышцы с левой стороны и бицепс мышечного бедра. Он вслепую находит рукой телефон, валяющийся со вчерашнего вечера на полу, чтобы посмотреть на время. Хейл удивляется, понимая не сразу, что уже двенадцать часов дня, а когда понимает — негромко стонет, осознавая, как много времени он проспал. Питеру почти пятьдесят, и в его возрасте люди, как правило, начинают рано просыпаться, предпочитая нагружать делами и заботами первую половину дня, а не сопеть в подушку до полудня.  Вторая половина кровати неожиданно оказывается пустой, сколько бы ленивая рука не пыталась нащупать присутствие еще кого-то, но до ушей наконец-то доносится звук льющейся воды из душа в ванной комнате, заставляя сделать успокаивающий выдох. Он знает, кто там. Это всегда только один человек. Тот, кому позволено оставаться досыпать, приходить после пары сообщений в мессенджере и пользоваться всем, что находится внутри квартиры. Да, в душе определенно моется Стайлз Стилински, весь слишком юный и дышащий жизнью. Питер со стоном откидывается обратно на влажную подушку, полноценно прикрывая нижнюю часть своего обнаженного тела простыней, а после хрипло, из-за неразработанных после пробуждения связок, усмехается, удивляясь тому, как перевернулась жизнь.  Четыре года назад Хейл мечтал о том, чтобы из города уехали все эти шумные сверхъестественные подростки и их бесячие друзья. Стайлз был громким, неловким и вонял Аддералом так, что нос закладывало — этот его чертов СДВГ. Он мечтал лишь о двух вещах — вырубить школьника на групповых брейн-штормах так, чтобы тот хоть пару часов помолчал, и дождаться счастливого отъезда этого придурка в Колледж. Теперь же Стайлзу исполнилось двадцать два, а за его плечами три законченных года университета , ещё два года учебы впереди, и они… трахаются. Трахаются так регулярно, насколько могут себе это позволить, в силу жизни теперь уже в разных городах, но каждый раз обязательно насыщенно, ярко, до искр из глаз, большого количества пота по всему телу, реальной физической усталости и ломоты в ногах. А ещё без обязательств. И стоит только Стайлзу оказаться в родном городе, оба стараются выжимать максимум — хватаются за каждую ночь, в которую могут встретиться. После отъезда — даже не списываются. Это до сих пор удивляет Хейла. Такая поразительная полярность между полной отдачей друг другу и искренне ненужной необходимостью взаимодействовать в остальное время, без какого-то подтекста. Словно это все изначально не про них. Парень выходит из душа, и Питер слышит, как его босые влажные ступни звучно шлепают по полу, оставляя разводы на холодном матовом кафеле квартиры, приближается к спальне. Стайлз показывается в проеме с улыбкой на бодром и светящемся от удовлетворения лице. — Доброе утро, соня, – он лениво смеется после произнесенных слов, пытается обтереть мокрые волосы полотенцем и не накапать ещё больше воды на пол. Стайлз полностью обнажен, и уже не стесняется своей наготы и своего тела, как это было в самом начале создавшегося между ними тандема. Как-будто на его теле осталось хоть что-то, чего Питер не видел. Или не трогал. Не облизывал. Он знает каждый сантиметр, и прикрытое тело в этой квартире стало скорее временной условностью.  — Я внезапно понял, что не взял ничего из чистой одежды с собой, а мои запасы в твоей квартире давно использовал. Короче, пока ты спал, я стирку запустил с сушкой, это еще часа полтора ждать их. Позже уйду. И украду у тебя трусы с футболкой на сейчас, идет? Питер лежит на боку чувствуя, как тазобедренный сустав проминает мягкий матрас под телом. Его руки спрятаны под подушку под головой, часть лица утопает в наволочке, заставляя морщиться от давления. Он оглядывает Стайлза с ног – тех самых влажных и босых ступней – до головы, задерживая внимание на все еще мокрых волосах, даже после полотенца, и каплях воды, лениво стекающих с плеч по рукам, грозясь упасть с ногтей на пол. Черт побери, даже с расстояния Питер может почувствовать запах его тела после душа – смесь геля с кардамоном и собственного аромата, природного. Для Питера никогда не было необходимо быть оборотнем, чтобы наслаждаться запахом конкретно этого человека. Признаться, даже с лекарствами в организме, Стилински пах слишком приятно. — Тебе правда нужно разрешение? — Хейл улыбается уголком губ, — Самому не смешно?  — Да-да, хорошо, ты прав, — смеется неожиданно скомкано, проходит мимо лениво валяющегося в кровати Питера к шкафу, и у оборотня сдержаться не получается, тишину комнаты резко разрезает звонкий шлепок по одной из голых ягодиц, вызывающий чужое бурчание, – Как ребенок, ей богу. Ты вставать собираешься? Они трахаются на выбранных условиях уже полтора года, всё ещё не успев устать друг от друга. Если бы Хейл решил спросить Стайлза, с чего все началось, тот бы без зазрения совести сказал “с моих пьяных домогательств” и был бы отчасти прав. Они переспали в первый раз слишком неловко, даже для самого Питера, предпочитающего растягивать процесс, а не спешить куда-то. Спонтанный секс казался им урывистым и беспечным, больше похожим на бета-версию реальных возможностей тела каждого. И, по правде говоря, Питер до сих пор не понимает, каким образом каждый остался доволен итогом, а после захотел повторения. И второго, третьего, пятого. Теперь же разговоры о FWB кажутся очень затуманенными, но звучащими в этой квартире уверенно и необходимо. Их секс – исключительное наслаждение, а утро, как сегодня, уже часть рутины, привычной и не раздражающей для них, послеогразменная лень, разделенная комфортным сном в одной кровати. Стилински никогда не пытался сразу уйти, утомленный произошедшим, а Питер не пытался выгонять. Стайлз знает, что такие шаловливые заигрывания, как сейчас, больше шутка, чем реальный флирт. Хейл ненавидит что-то делать по утрам, даже если под делом подразумевается секс. — Тебе идет мое белье, – говорит, игнорируя прозвучавший вопрос, и снова шлепает по ягодице, но уже спрятанной в трусах. Удар выходит не очень точным, и кожа на пояснице запоминает на себе следы от пальца, быстро уходя в красноту и также быстро исчезая. Питеру удается поднять себя и усадить на кровать, вылезая из под простыни и не утруждаясь заново прикрываться. Ему тоже больше нечего скрывать. Или почти нечего?  — Еще бы. Кому вообще могут не пойти трусы за 200 баксов, чувак? – Стайлз снова смеется, и так происходит всегда. Слишком бодрый и счастливый утром, заряженный после душа и необходимости двигаться, наверняка уже выпивший чашку кофе перед чисткой зубов, теперь двигает вешалки в шкафу, выбирает какую футболку украсть, – Давай, правда, вставай. Полдень на дворе, сколько можно валяться?  Хейл понимает, что он в чем-то прав, и заставляет себя сдвинуться к краю постели, отклониться назад и сладко потянуться, хрустя позвонками. Спина прогибается в пояснице, напоминая о сексуальном опыте, к которому еще привыкает тело, а после распрямляется.  — О, выбрал синюю, как обычно? Всегда тебе идет, – Питер не скрывает оценивающих взглядов, ворчит, что забыл снять с себя часы перед сном, разминает пережатую металлическим ремешком кисть и ставит ноги на пол.  Стайлз крутится в  чужой футболке, совершенно по-ребячески дурачась, тянется тоже. Он все продолжает посмеиваться над собой, подкрадывается к кровати и ворует незамысловатый пустой поцелуй с чужих губ. Улыбается ярко, пока приглядывается к своему телефону. Питер не смог бы сказать, что парень похож на кого-то из животных, как это обычно принято делать после секса. Стайлз всегда похож на Стайлза, но в этом его исключительный шарм, заставляющий так или иначе привязываться.  — Давай, раскачивайся. Тебе нужно хотя бы зубы почистить, волчара, я почувствовал вкус собственной спермы, это отвратительное чувство. Стилински морщит нос и слегка закатывает глаза. Питер пользуется этой заминкой, чтобы сцапать чужую руку и резко дернуть ее владельца на себя. Их утренний быт всегда скатывается к странной ласке, словно оба нуждаются закрыть еще какие-то потребности, совершенно несвязанные с животной жаждой тела. Стайлз стоит, упираясь коленями в кроватный каркас, слегка дергается, когда Питер водит пальцами вдоль резинки белья. Кожа парня как чубарый лошадиный окрас, и каждое крупное пятнышко – родинку – он может отличить на ощупь одними ногтями, привычный наглаживать и щупать.  – Кого-то это смущает? Тебя вчера вроде устраивало, нет? – Хейл ухмыляется, но все же проводит языком по своим губам, испытывая отвращение из-за застарелости в привкусе, – Ладно. Ты прав. Ужасно. – Я же говорил. Вчера другое, вчера не считается. Питеру, по правде говоря, не до богомерзкого вкуса старой спермы, не до чистки зубов и не до вставаний с кровати. Ему бы второй рукой ухватиться, как сейчас, за чужое бедро, притянуть ближе к себе и поцеловать снова. Глаза от удовольствия закрываются сами, без напоминаний, и не откинуться назад, чтобы упасть на спину и уронить парня на себя – просто невозможно. Это выглядит до клишированного киношно, но ощущется в голове Питера правильным, так что кому какое дело? Стайлз стал крупнее, но, кажется, все еще ничего толком не весит. И позволяет легко поглаживать талию. – Останься еще ненадолго.  – Ох, совсем забываю, что непроснувшийся волчара пропускает информацию мимо своих красивых ушей. Говорю же, одежда на стирке и сушке, это еще часа полтора.  Удовлетворение, прячущееся в  расслабленном выдохе, вырывается из Питера само. Без разрешения и какой-то подготовки, но точно по вине человека, лежащего поверх тела. Тот сгибает руки в локтях, опирается предплечьями на чужую грудь, выдавливая воздух этим действием случайно, но все равно создавая легкое ощущение удушья. Питер чувствует, как чужое бедро проходится по паху, задевая член у самой мошонки, но даже это не вызывает в оборотне возбуждения, утренний секс для него все еще отстой, и приоритетом становится возможность понежится с кем-то поверх него без подтекста. Сейчас – чувствовать кожу и вздымающуюся грудь, трахаться когда-нибудь завтра.  – Нет, ну правда, вставай. Ты вообще весь пропах спермой, потом и вчерашней усталостью, я только привел себя в порядок, не хочу снова вонять, – Стайлз скатывается в бок, оставаясь на кровати, лениво моргает, теряя утренний запас и расслабляясь, – План такой: душ, поменять постельное белье, еще поваляться в кровати, но уже на чистом. Я тебя сейчас просто вытолкаю, волчара. Хейл понимает, почему они начали развлекаться друг с другом. Он знает, что самый главный шарм юноши не в светлой коже, бесконечном сарказме или тонком, но достаточно плотным из-за мышц теле. Дело всегда было во властности, которой тот старался не пользоваться без надобности, но используя редко – обязательно побеждал. Стилински, повзрослевший в университете, набравший полагающейся ему спеси после приобретенной высокой самооценки, иногда заставлял выполнять приказы без споров. Не используя угрозу или холод в голосе, просто бросая фразы мимоходом, подразумевающие угрозы, но так не звучащие.. Питер показательно фыркает на услышанное, щипает в качестве наказания за бедро, оставляя след, но возвращает свои ноги на кафель, зевая и потягиваясь снова. Пальцы покрываются мурашками из-за холода пола, но вставать все же приходится, чтобы смыть с себя вчерашнюю ночь и сонную лень.  Уже стоя в душе, выбирая один из множества гелей для душа, Хейл подслушивает за Стайлзом. Тот, кажется, сползает с кровати, ударяясь тонкой лодыжкой. В ушах шелестит грязное постельное, которое Стилински сдергивает с кровати, слегка скрипит механизм поднимающегося бельевого ящика, и секундная тишина. Выбирает комплект, вероятно? Питер цепляет новые звуки – как ногти юноши бьются о кафель, поднимая белье с пола, как ноги шагают в сторону ванны и, уже совсем громко и запредельно близко, как открывается дверь. Стайлз входит, ни капли не смущаясь, и его присутствие рядом ощущается человеческим спокойствием и расслабленностью. Взгляд, вскользь брошенный на стоящее под струями воды тело, рутинный, не несущий внутри желания или оценки. Так смотрят, когда понимают, что оно уже твоё. Когда борьба за внимание заканчивается и нет смысла больше пытаться что-то доказать, даже самому себе. Тело Питера для Стайлза, и это данность. — Еловый бери, он на тебе звучит лучше всего, – и Хейл не спорит, размазывает изумрудного цвета гель по телу, смотрит в карие глаза и вопросительно поднимает бровь, – Ладно-ладно, ухожу. Уже и посмотреть нельзя? Жду в кровати, если что. В ушах снова попытка шпионить, пока руки мылят лопатки: проминающаяся под весом постель, взбивание подушки, шуршание тела о ткань, которое никак не может улечься в удобной позе. Достаточно долго, чтобы начать хмыкать на излишнюю нежность и требовательность к комфорту, но все равно слегка улыбаться. Питер подставляет голову под струи душа, чувствует, как вода начинает литься по глазам, носу, губам, кадыку, как усложняет дыхание, расслабляет каждый мускул после ночных приключений, снимая усталость. Он несколько раз убирает волосы назад, проводя ладонями по лицу, пенит в пальцах шампунь, все еще сонно мычит себе под нос очередной хит, играющий из каждого магазина. В  ванной комнате до сих пор пахнет Стайлзом. Хейл смывается полностью, чистит зубы тут же, чуть давясь вкусом зубной пасты и отмечая, что надо купить другую. Он плюет на свои же порядки, не пытаясь вытереть себя досуха. Его максимум – обмотать бедра полотенцем и прошлепать по полу обратно, к человеческому теплу.  Юноша лежит на кровати, вжимая тело в поверхность чистой кровати. Питер чувствует недавно приобретенное чувство тепла в груди, когда Стилински начинает зарываться в постели, позволяя футболке задраться и оголить гладкий живот до пупка. Положение тела заставляет образоваться маленькую складку кожи под ребрами, и это нездорово умиляет оборотня. Стайлз сгибает одну ногу в колене, чуть поворачиваясь, выдвигает ее вперед, стучит по постели, и смотрит так расслабленно, но выжидая.  — Ну иди сюда уже.  Хейл подчиняется беспрекословно. С человеком не делать этого в принципе сложно, а когда тот обращается к нему тихим голосом, ленясь напрягать горло, чтобы звучать как обычно, щёлкает смешно резинкой чужих трусов по своей коже и ждёт — действительно ждёт — компании, отказать становится невозможным. Питер садится на край кровати, медленно поднимая руку, чтобы убрать с чужого лба выпавшую из общей кучи волос прядку, но не сдерживается и ведёт от неё по овалу лица. Самыми кончиками пальцев поглаживает, прижимая, ставшую более острой с возрастом линию челюсти. Кожа Стайлза краснеет от от трения, и эта деталь заставляет грудную клетку страдать от гипервентиляции. Хейл наклоняется, чтобы оставить лёгкий поцелуй на карикатурных губах, и получает смешок прямиком в рот. Стилински чувствительный и боится щекотки. Питер этим всегда пользуется. А как удержаться? — Кажется, кто-то действительно выспался? Сегодня ты удивительно ласковый и сентиментальный, Питер, — хрипит, зарываясь лицом между подушек, заглушая собственный голос, дрожащий от прикосновений, — Но ты помнишь правило — никакого секса после душа. Мне неохота отмываться второй раз.  В высказанных вслух мыслях — чистейшая правда. Они сошлись в постели по множеству причин, но главным стало то, что оба превращаются в животных: хищных, грязных, предпочитающих пачкать друг друга и кровать, не брезгующих засыпать будучи измазанными полностью, липкими, потными. Они всегда засыпают обнявшись, вопреки грубости, что могла происходит перед сном. Питер молчит, он сосредоточен на своих ладонях, которые поглаживают бока юноши, рисуют на них что-то, начинают нажимать с большим усилием на кожу, чтобы вызвать приток крови.  — Я знаю, — усмехаясь прямо в чужое ухо, выдыхая на линию роста волос у виска. — И все равно дразнишь меня, черт противный.  — Да.  Стайлз неугомонный, оборотень видит, как тот плавится под пальцами, крутится, ярко улыбается и закатывает глаза. В неугомонных действиях подростка ощущается целая палитра конфликтующих между собой эмоций, доводящих Питера до психологического экстаза. Под пальцами такой живой и настоящий человек. Даже спустя полтора года осознавать это слегка пугающе. Стайлз меняет позу, когда возня заканчивается, облокачивается спиной на подушки, чуть поднимаясь телом выше, вытягивает ноги, напрягает мышцы икр до заметной чужому глазу приятной судороги и смотрит на волка, раскидывая руки в приглашающем жесте. Знает, говнюк, что нравится Питеру, не говорит вслух задумку, но сам облегченно выдыхает, когда Хейл укладывается подбородком на его грудь. Они в пределах этой квартиры, не занятые сексом, пугающе нежные. Питер свои руки распускает снова, перекидывает одну через живот, вторую оставляя вдоль тела. Пару раз двигается, выбирая удобную позу, и чертит какие-то слова отросшими ногтями на плоском животе в пятнышко. Он у Стилински перенял отсутствие навыка находиться без движения. Трогать – потребность. Причина потребности – страшная.  — Я пробуду в городе до конца месяца, а потом обратно в Университет, — рот Стилински практически не двигается, демонстрируя случившуюся после пробуждения повторную ленивость, побеждающую утренний приток энергии в организме. Он перебирает ещё влажные волосы волка, разбирает их на пряди, потягивает ощутимо, следом заглаживая кожу на тех же местах, чтобы избавить от возможного дискомфорта, — Экзамены разбили на две части, полноценных летних каникул не получилось. Но постараюсь приехать еще в августе, если всё нормально с первого раза сдам.  При упоминании возвращения в университет, Питер хмурится, но это длится всего несколько мгновений, и избегать таких действий даже спустя время пока не получается. Он не запомнил момент, когда прикрыл собственные глаза, отдаваясь ощущениям внутри от привычно тесного контакта со Стайлзом, но собирается силами, открывая их и выглядывая что-то в лице около своего собственного лица.  — Получается, у нас совсем немного времени. — Ага, это отстой, — касания движутся дальше, поглаживают шею и ключицы, — Две недели всего, да и те неполные. Я обещал Тео и Скотту протусить несколько ночей в баре, они серьезно настроились нажраться в мясо. И Лидия тоже приехала, даже умудрилась в аэропорте с какими-то ребятами познакомиться и организовать нам двойное свидание. Неугомонная, всё думает, что я страдаю от токсикоза и планирую умирать девственником. Хотя, видит бог, я хотел провести все ночи с тобой. Клянусь, в универе никто не умеет трахаться качественно.  Питеру не нравятся такие разговоры, и он открыто признается об этом внутри головы, но никогда – вслух. Его отталкивают от такой простой темы возникающие мысли, рисующиеся в головы образы Стайлза в кровати с кем-то ещё. Да, у них есть договорённости. Они достаточно конкретные и не обещают золотых гор в будущем. Их связь по сути своей является грязным секретом, который оба прячут от остального города, общих знакомых и собственных друзей. В квартире они вместе, но за ее пределами просто люди, связанные общим прошлым. И поэтому не бывает утреннего секса, поэтому Стилински моется сначала здесь, а потом у себя дома. Поэтому сам Питер покупает кондиционер для белья с сандалом и всегда льёт его в отделение стиральной машинки так много, что первые пару ночей на простынях тяжело спать из-за резкого запаха. Хейл им — договоренностям — следует, не пытается как-то видоизменить природу возникших отношений, не позволяет себе на что-то претендовать. Но это никуда не убирает первородный страх, что однажды все кончится. Стайлз регулярно напоминает, что не ждёт сейчас каких-то отношений и влюбленностей, что его устраивает порядок вещей, сложившихся за полтора года. Но за плечами Питера больше времени — он старше даже больше, чем вдвое, не по наслышке знает, что иногда люди падают в других людей вопреки всему. А значит, Стилински тоже предстоит упасть. И сам Питер останется без этого всего. — Двойное свидание? Серьезно? — зацепиться за что-то языком нужно, лишь бы не показывать собственную тревогу, — Даже в мои школьные годы это считалось старомодным.  — Да, представляешь, — смеется, выпутывая руку из влажных волос, — Я тоже не думал, что это до сих пор практикуют.  Стайлз подтягивает мужчину выше к себе, собственноручно укладывает чужую голову на своё плечо, утыкается в макушку подбородком. Питер слышит, что его нюхают шумно, вдыхая аромат волос глубоко, сопровождая стоном удовольствия. Такие взаимодействия в последнее время приносят наслаждения больше, чем сам секс. Причина, по которой смещается выбранный фокус очевидна, но как всё починить Хейл пока не знает. — Но, в любом случае, Лидия столкнулась с парнями, они оказались близнецами. Там какая-то дурацкая история, я не запомнил, но в итоге один из них сразу дал понять, что он гей. Представляешь небось, какая картина нарисовалась в ее голове? Там уже и парная свадьба, и костюмы… Не думаю, что что-то выгорит, но это же Лидс. Я всегда ведусь на ее уговоры. Питер ненавидит Лидию всем сердцем, но вслух никогда об этом не говорит. Он помнит юношу школьных лет — с гиперфиксацией на рыжей бестии, не самым здоровым преследованием той в попытках добиться взаимности и громким скандалом из-за каминг аута, который произошел сразу после полученной взаимности и поцелуя. Мартин властная, и Стилински перенял эту черту именно у неё, когда их взаимоотношения смогли наладиться, замирая в стадии близкой дружбы. Власть Лидии другая — прибивающая к полу, безосновательная и требовательная, прикрытая выдуманными переживаниями, но на самом деле жаждущая, чтобы всё было так, как она распланировала. Так что, Питер, видевший в ней в самом начале истории соратника, теперь разглядел врага. Такого, что заберет не принадлежащее уверенно, заставит тебя думать, что ты сам отдал. Готов ли Хейл с ней сражаться? — А что с твоим последним недопарнем, которого она тебе подкинула?  Они говорят о личном достаточно часто. Хейл не уверен, эти темы разговоров должны звучать между двумя людьми, связанными исключительно разделенной на двоих постелью, но помимо качественного секса удалось выстроить не менее качественную эмоциональную привязанность и высокий уровень доверия. Стайлз делится своими приключениями и окружающими его парнями при каждой встрече, больше насмехаясь над очередным провалом какого-то Дэвиса, Марка, Стэна или Брендона со стороны. Питер смеется над идиотскими свиданиями и рассказывает про собственные, в которых на деле не нуждается. Он ходит на них, что-то ищет и с кем-то знакомится, но исключительно для того, чтобы после выпадения с корабля не тонуть одному. В день, когда Стайлз уйдет от него, Питер хочет быть готов. Ему нужно иметь возможность куда-то из собственного дома сбежать. — Ммм, — тонкие руки исследуют плечи и спину, прожимают ее, массируя мышцы, — Ты про Джонатана с факультета режиссуры?  Питер чуть задумчиво мычит в ответ на тихий голос парня, прикрывает глаза, пытаясь вспомнить больше информации, но концентрируется лишь на тепле другого тела. Он складывает голову на чужие ключицы, чувствуя, как собственная щека прижимается к нижней челюсти, и уточняет: — Он тот парень с последнего курса с выбеленными волосами? — Слова выходят чуть приглушенными из-за его положения, но кого это будет волновать?  — А, да, получается он. Мы расстались через две недели с момента попытки в отношения. Он оказался тупым, непонимающим и нудным. Невыносимо нудным, я бы сказал, — Питер начинает дышать под привычными руками чуть глубже, но делает это неосознанно, заставляет Стайлза покрываться небольшими мурашками от контраста температур воздуха в комнате и дыхания из чужого горла. Стайлз утыкается носом в волосы, шумно цепляя их аромат, — Мне нравится, что ты дал им отрасти. И теперь они могут завиваться, почувствовав свободу. Куда лучше той твоей короткой пафосной стрижки в моем выпускном классе, волчара. — Нравится, значит? Я собирался стричься на днях. — Отложи эту идею до моего отъезда, — голос юноши кажется нуждающимся, заставляет Хейла поднять голову, чтобы наткнуться взглядом на противоречиво спокойное лицо, — Пожалуйста? С ней ты стал выглядеть мягче. Больше похож на Питера, которого я вижу в пределах этой квартиры и этой кровати. Выглядишь с ней… честнее, что ли?  Услышанные слова оборотня затормаживают, заставляют оказаться в минутном ступоре, не понимая, что отвечать. Он не хочет выглядеть честнее, ему необходимо и дальше держать выстроенную годами броню от окружающих, прятать свои эмоции за оскалом и грубостью, не показывать собственную слабость, даже если она присуща каждому живому существу. Питер – оплот закрытости и агрессии, а не милашка. Он характеризует сам себя как сноба, наслаждается тем, что для остальных всегда является крайним вариантом, имеет возможность не ввязываться в проблемы и пытаться жить каждый день, не вспоминая об упущенных годах. Если его лишить этого, что останется? — Ты так ненавязчиво намекаешь, что приобрёл кинк на мои волосы?  — Скорее намекаю, что приобрёл кинк на умиротворенного и мягкого тебя. Давно уже. Волосы теперь усиливают эффект, давая возможность распознать это просто рассматривая.  Питер впервые, кажется, за все утро начинает довольно смеяться. Он сжимает руки на теле парня, отстраняется, поднимает бровь вверх совсем дурашливо, будто ему двенадцать. Он привык самостоятельно искать в Стилински новые грани, и разговор про волосы становится чем-то первым, что Стайлз признаёт самостоятельно. У парня есть еще лишняя шелуха в голове, но как же приятно ее иногда снимать. — Мягкий и умиротворенный? А обычно я выгляжу как? Как опасная и дикая собака?  Человек только закатывает глаза на совершенно дурацкое и бессмысленное сравнение и громко мычит:  — Ну точно выспался, такой разговорчивый, — прикосновение к губам кажется само собой разумеющимся, — В обществе ты достаточно, хм, хищный, я бы сказал. То, как ты держишь себя, как двигаешься, как контролируешь создаёт ощущение жесткости и отрешённости от всего человеческого. Будто в тебе нет ничего, кроме сущности волка. А это совсем не так. Следом за Стайлзом Питер тоже распускает губы. Он проходится ими по скуловой кости, по виску, по яремной впадине, чувствует ответное прикосновение к самому кончику носа и не может не сморщиться — слишком щекотно даже для его терпения.  — Я не помню, чтобы где-то видел тебя таким же живым и деликатным, как во время секса. Ну и после него, по утрам, как сейчас. Ты никогда не напоминаешь окружающим, что в тебе тоже есть человеческое. Хейл протестующе мычит, быстро исправляя звук на относительное согласие. Носу все еще щекотно, и Питер отстраняется от Стайлза, чтобы его почесать. Он слышит слова, чувствует в них подтекст, как-то слишком грубо усмехается, делая это непреднамеренно, но спорить не пытается. В этом есть своя правда, но это не та часть про отрешенность и жестокость, а вторая — про напоминание. Хейлу комфортно, когда вокруг него не строят иллюзий и ожиданий. Недостаточно быть просто человеком, чтобы к тебе относились хорошо, необходимо быть человеком правильным, а в это болото он при всем желании залезть бы не смог. Он все еще держит в своих руках подружку-жестокость и готов пожертвовать чужой жизнью ради себя. Это утро превращает Питера в кашу. Стайлз в его руках отзывчивый, как и всегда, но ночная встреча спустя два с половиной месяца ожиданий превратила юношу в тактильного маньяка. Тот перекидывает ногу через бедро Хейла, сначала укладываясь поверх всем телом, а потом излишне похабно седлает таз. Рукой – вдоль шеи, задерживаясь пальцами на кадыке, сжимая его, вызывая внутри ощущения угрозы, но совершенно неоправданной. Разговоры только раскаляют огонь в коже сильнее, создают иллюзию другого формата взаимоотношений. Питер каждый раз почти верит, что всё реально. — О, я бы назвал тебя чувственным. Нежным. Расслабленным, – не выгнуться под тяжестью желанного тела невозможно, это за пределами собственного терпения, – Нуждающимся во мне. – Нуждающимся? – не голос. Чистый задыхающийся хрип. — Разве не так? Стайлз заваливается вбок, словно не заводил Питера несколько секунд назад. Лбом – в плечо, руку под подушку и натянуть простынь наверх максимально, чтобы полностью скрыть тягучее обнаженное утро. Хейл ненавидит, когда человек пользуется моментом и смотрит глаза в глаза. Делает это слишком часто, обезоруживая и заставляя помолчать. – Допустим.  — Кто бы мог подумать, что я смогу найти в тебе все самое нужное – хорошего сексуального партнера, отличного собеседника и плюшевую игрушку. Знаешь, и потрахаться, и о серьезном поговорить, разве это не…, – не заканчивает, отвлекаясь на звонящий телефон. Питер ненавидит утренние звонки больше, чем ненавидит Лидию, надо признаться. Даже если для всего остального мира давно наступил день, они со Стайлзом все еще в кровати, и им необходимо несколько часов осознанно выбранной изоляции от окружающего мира. Хейлу буквально требуется дальше лежать в компании Стайлза, лениво ласкать и щупать друг друга, не отвлекаться на происходящее где-то там за пределами квартиры и думать, что время замерло, пока они не запустят его сами. В реальности же Стилински отдаляется, придвигаясь к краю и цепляя ногтями мобильник. Питер знает, что парень сейчас начнет оправдываться или скрывать. Его устраивает статус “секрета”, пока он не чувствует этого, находясь рядом, но во рту уже появляется вкус грязи. – Мм, да, что такое? – Говорит расслаблено, с легкой хрипотцой, – Нет, Скотти, я не сплю… Хм. Нет, не дома… И не у Тео… Боже, успокойся, меня не похитил никто. Хейл смотрит, наклонив голову вбок, усмехаясь, дергая бровями и корча рожи. Стайлз закатывает глаза, переняв эту привычку несколько месяцев назад у волка. Питер пытается выровнять свои чувства от ситуации до плашки “положительно”. – В смысле, что с голосом? Чувак, угомонись, все в порядке. Сел от перенапряжения голос, такое бывает… Бля, правда, прекращай, – прикладывает телефон к другому уху, продолжая отвечать, – Господи, Скотт, да, у меня был секс… В смысле я нервный? Ну ты отвлекаешь меня… Да, не один… Нет, тебя это не касается. У тебя что-то важное?... По поводу завтра?... Я наберу тебе, когда буду дома, мне надо идти, меня ждут… Класс… Позже позвоню, давай. Теперь Питер жалеет, что не поднапряг слух, чтобы услышать слова МакКолла. Его сожрет любопытство, но спрашивать кажется неправильным, поэтому он просто додумывает разговор для себя. Стайлз возвращается в кровать достаточно быстро, перед этим поставив вечно разряжающийся телефон на зарядку и убедившись, что питание работает. Хейла телефон этот раздражает, и он бы давно уже купил юноше новый, но эта идея за гранью. Она либо скажет о том, что должно оставаться тайной, либо будет выглядеть, как оскорбление. Да и самому Стайлзу с ним, кажется, нормально?  — Мило. — А? – Спрашивает, когда Питер притягивает ближе к себе, раскладывает руки по пояснице и очерчивает контуры позвонков. – Говорю, что ты милый, когда разговариваешь со Скоттом. – Ты о выплеснутой тонне сарказма, которую он как обычно пропустил мимо ушей?  – Именно об этом, лапочка.  Хейл в Стайлзе уважает многое. Начал уважать, когда они сошлись в постельной плоскости, если быть точнее, и стали наконец полноценно друг с другом разговаривать, не скатываясь в угрозы и унижения, как это было когда-то. Но сранный сарказм… Слишком возбуждающе. – Я не люблю, когда меня отвлекают глупыми вопросами от важного, – носом линию чертит от виска до плеча, трется о кожу за ухом, поясняя, – Скотт всё еще мой лучший друг, но он часто забывает, что нам не по пятнадцать и у нас есть своя жизнь, которую не хочется раскрывать. Иногда хочется его из-за этого ударить. Питер понимающе вздыхает, выражая звуком выходящего воздуха согласие и снова уводит голову назад, открывая больше доступа.  — В этом, вероятно, есть какой-то шарм, раз на него постоянно ведется очередная девушка. Но это точно не в моем вкусе. Я предпочитаю уместную язвительность и подъебы.  Они лежат так каждое утро после совместной ночи. Для Хейла происходящее – придающий сил ритуал, для Стайлза – продолжение послеоргазменного кайфа, прерванного необходимым сном. Отпускать из кровати всегда особенно тяжело, Питер всегда чувствует неуместную разбивающую сердце потерю и заставляет себя вспоминать, что их род отношений другой, не включающий в себя стабильность и беспечное нахождение рядом на постоянной основе. Секс ради секса. Это важно принимать. И очень тяжело. – Сушилка закончила, – оба улавливают ушами характерный машинный писк, –  Хорошо с тобой, но пора собираться.  Стайлз сползает с кровати, клюет куда-то губами около брови, и покидает спальню. Питер машинально поднимается и сам, позволяя простыне съехать вниз по телу, останавливаясь в районе талии. Хочется руками поймать человека, обратно в кровать затащить и дальше наслаждаться, но получается лишь кивнуть и откинуться обратно. Хейл спал допоздна, но расползающаяся по телу усталость говорит, что сна было недостаточно, нужно еще пару часов, а может сразу до конца дня.  Стилински возвращается уже одетый в широкие спортивные штаны из флиса, а из под свитшота торчит край футболки, которая по-хорошему уже должна была быть снята. Чтобы не выдать, не пахнуть, не намекать. Общий вид юноши заставляет чувствовать ускоренный ритм в груди и скучать по временам, когда на длинных ногах были исключительно похабно узкие джинсы, а плотную задницу прикрывала накинутая на плечи клетка. На свитшоте – эмблема универа. Яркое напоминание о том, как много лет прошло с воспоминаний. Хочется отдать все футболки из шкафа, лишь бы было не просто так. — Я всё ещё чувствую себя уставшим, – смеется Хейл, игнорируя внутреннюю жалкую сдавленность, – ты сильно вырубил меня за эту ночь. — Она была длинная, – подходит, чтобы наклониться и утянуть в недолгий поцелуй, – Мне кажется, мы успокоились только к четырем утра. И ты в итоге все еще не встал. Я постарался на славу. — Планирую лежать до победного сегодня, – выгибается, хрустит локтями. — Я бы полежал с тобой, но сегодня ад в лице двойного свидания, надо настроиться. Я напишу ближе к вечеру, если у меня ничего не выгорит и будет свободна вся ночь. Если. Питер знает, что в один прекрасный день это “если” превратиться в “ну все, мы заканчиваем, чувак”. Хейлу придется остаться наедине с воспоминаниями о всех ночах, в которых Стайлз позволял себе скулить так пошло, что проходящее возбуждение возникало опять. Ему придется запустить последний пропахший общим сексом комплект постельного белья, навсегда забывая запах истинного удовлетворения. Ему вернут связку ключей, лежащую в чужом кармане на случай раннего побега из кровати, пожелают счастья и оставят за спиной, начиная новый, куда более счастливый, этап. – Черт, теперь я надеюсь, все закончится ужасно, – вылетает изо рта раньше, чем доходит нижний смысл слов. – Не говори так, я могу решить, что наш секс значит для тебя куда больше, чем должен.  Стайлз морщит лоб, уходя в мысли и выстраивая логические цепочки, как всегда привык это делать. Питер распознает такие действия, знает чужую мимику наизусть, предугадывает последствия, но, зачем-то, подтверждает. — И ты бы не ошибся, вероятно. Хейл переходит рубикон. Он допускает ошибку, поглощенный эмоциями так сильно, что возникает чувство утопления. Оно приятнее, чем гореть заживо, но последствия от него будут колоссальными. Скрываемое под слоями волос, кожи, жира и мяса наконец обнажается, рисуя реальную картину текущего положения дел. Искреннюю. Не имеющую, кажется, никакого практического смысла, рушащая все с корнями. – Погоди, что? Стайлз отскакивает. Делает это резко, не понимая сам, что демонстрирует свое отношение к словам, начиная рисовать жирную точку для их взаимодействия. Питер радуется, что не запустил вчерашнее постельное белье. Может, он спрячет наволочку и будет иногда ей дышать, как маньяк. Он влюблен, и от этого никуда не деться. Пора раскрывать карты и признавать чувства, теряя синицу, нежущуюся в руках.  — Что? Ты правда думал, что теперь для меня все это – просто так? – Но это же так и было. Блять, какого хрена, Питер? Мы почти два года спим ради удовольствия. Как давно в твоей голове это стало чем-то большим? Хейл не отвечает. Он никогда прежде не задумывался над вопросом “как долго” и теперь раскладывает в собственной голове вымышленный календарь, расписывает в нем события, собирает куски воспоминаний и прикидывает реальность. Повлияла ли на его осознание Мартин, всё чаще пытающаяся с кем-то наконец свести Стайлза, как самого породистого и титулованного щенка? — Пару месяцев уже как, вероятно, – выдыхает, отворачиваясь. Этот срок кажется самым логичным. Все начиналось очень просто, но первый длительный перерыв в три месяца побудил зарыться глубже внутрь. Разложить на составляющие, ощутить нехватку еще одного дыхания в кровати, наконец-то принять, – И я прекрасно понимаю, что ты дохуя не готов к серьезным отношениям. Я, возможно, тоже, и я пытался делать вид, что все просто и без эмоций. Оно слетело с языка, я не планировал этого признавать. Стайлз стоит, разглядывая собственные голые пальцы, и Питер замечает это лишь краем глаза, все еще отвернутый. Кажется, что вся мощь, сидевшая когда-то внутри оборотня, вытекает через голос, оставляя лишь чистейший, как слеза, страх. – Блять, Хейл, – садится на самый край кровати, поворачиваясь к мужчине спиной и сутулясь, – Почему ты не сказал сразу, как понял?  — У нас ведь… С самого первого раза всё как-то не заходило в сторону этого разговора. Мы никогда не решали, что будем делать, если это произойдет. Если случатся чувства. Но мы много обсуждали отношения, и ты явно давал понять, что последнее в чем нуждаешься – быть связанным с кем-то постоянно. Как я мог сказать, особенно когда мы полностью разобрались в том, как нам физически надо? Когда столько времени прошло и мы сработались в полноценную команду? Питер думает, что сейчас Стайлз начнет извиняться, а потом уйдет. Эти секунды – последняя возможность прикасаться, но страшно тянуть руки, и он просто пододвигается к чужой спине, сгибая ноги в коленях и прижимаясь голенями к ткани свитшота.  — Ты должен был мне сказать, – зачем-то шепотом, – тогда тебе не пришлось бы ждать. – Как я мог, зная твое отношение, Стайлз? Чтобы ты ушел окончательно, и я не имел возможности на что-то примитивное? Меня устраивал вариант “это просто секс”, и я планировал… — Это не было просто сексом последние полгода, идиот, блять, – перебивает грубо, но Питер не вслушивается в слова. — Планировал взять максимум времени… – Ты слышишь меня? – перебивает снова, и голос – сталь, закаленная злостью и отчаянием. Хейл злится. Не сдерживается, выпуская когти, но быстро собирается. Ему больше нечего терять, если им придется разойтись на скандальной ноте – он примет такой вариант. – Вот поэтому я не говорил ничего. Я понимал, что все сломается. Стайлз психует, резко оборачиваясь головой через плечо, толкает волка в грудь, роняя обратно на кровать, заставляя опираться на локти и казаться беззащитно маленьким, пока сам больше не двигается, лишь смотрит буравя.  – Послушай уже! Последние полгода не были просто сексом для меня. И Питер теряется. – Черт, что? Я не уверен… — Я тоже не предусмотрел вариант, в котором влюблюсь в тебя, и последние полгода совершенно не понимал что делать с этим чувством, чувак.  Питер поднимается, складывая ноги по-турецки, собирая себя обратно. Ему кажется, что произнесенные вслух чужим ртом слова оглушают его, вызывая белый шум и запирая за пределами барабанных перепонок все остальные звуки. Он не представляет это реальным. Какая-то дурацкая шутка. — Ты любишь меня, Питер?  Вопрос пробивается сквозь поролон каким-то чудом, ускоряя пульс от требовательно-умоляющего тона. Стайлз практически не моргает, в противовес удивительно глубоко дыша.  — Да? – Хейл хочет врезать себе за неуверенность в своих словах, – Но ведь ты… – Я тоже. И мне не нужны были никакие свидания с широкой подачи Лидии. Я понял, что происходит, когда не смог переспать с парнем на очередной студенческой вечеринке, будучи абсолютно трезвым. И укрепился в понимании, когда на пьяную голову не вышло тоже. Я, вроде как, пользовался возможностями только потому, что не рассчитывал на что-то с тобой и пытался от этого чувства избавиться? Его повзрослевший Стайлз после сказанного снова превращается в подростка, оставляя на первом плане голоса неуверенность, а в глазах – бессмысленное волнение от испуга. Не с Питером, и не сейчас. Волк не хочет упускать подаренный жизнью шанс. – Теперь наш диалог похож на какой-то подростковый ромком, – смеется Питер, хватая чужую ладонь и возвращая знакомое тело к себе под бок, – И что мы планируем делать? — Не знаю, как ты, а я напишу Лидии, чтобы все отменить. Скажу тебе еще раз, что люблю тебя. Признаюсь, что не хочу никуда уходить. Никаких лишних свиданий, никаких других парней или других партнеров для секса. Только ты.  – Звучит, как отличный план. — Он и есть. Мы можем теперь лечь еще немного поспать? Я, на самом деле, вообще не выспался сегодня.  — И когда я проснусь, тебе не нужно будет ни к кому бежать? – Разве что домой? Но больше я никуда не денусь, правда. Никуда и ни к кому. Засыпай, Пит. Я люблю тебя. Когда проснёмся, сводишь меня на свидание.  — Я тоже. Тоже люблю тебя, черт возьми. И забери перед свиданием у отца пули из аконита. Так, от греха.