Дождь, ночь и одиночество

Дождь. Он любил дождь. Когда небо проливало на них тонны воды. Своих пресных слез. Сотни несбывшихся мечт и желаний художников, поэтов, музыкантов и, что самое страшное, детей. Их мольбы летели в след за вдохновением в небо. К солнцу. К бесконечному космосу. К богу? Но всегда разбивались о купол чужих ожиданий. Чужого безразличия. Чужой злости… А разбиваясь летели обратно тысячью мелких капель, будто осколками, осыпаясь на людей. Ночь. Он любил ночь. Время, когда его никто не видел и не слышал. Удивительное время, когда в людях открываются все их шкафы и скелеты вываливаются наружу. Убийства, кражи, похищения, вымогательства, секс… Все эти грязные стороны жизни преимущественно происходят ночью. Потому что люди не любят когда за ними наблюдают. Потому что днем люди выставляют на показ лишь хорошие свои качества, лебезя перед кем-то, порой даже не догадываясь, насколько хорошо видна спрятанная под фальшивой личиной грязь... Он ненавидел таких. Потому что сам никогда не скрывал что-то. Просто принимал все, как есть. Действительно улыбаясь всему и всем. Даже не догадываясь, что грязь, которую он выбрасывал из себя годами, может прилипнуть к рукам или ногам. Одиночество. С недавних пор он полюбил его. Когда гул чужих голосов не нарушал тишину его мыслей. Тишину или крик… Может он просто научился не слышать их? Как бы то ни было, одному было спокойнее. Не было этих мерзких жалеющих взглядов, когда он отпускал себя и позволял маске с тихим шлепком грязи отвалиться от своего лица… Давно он не позволял себе этого. Именно из-за этих взглядов. Однако копить все в себе было слишком сложно. Вот он и сбегал сюда. В место, где только он… Он любил тишину ночи и шум дождя, встречающие его на крыше. Когда только ветер заботливо ловил его в свои объятия…. Он любил сбегать сюда после вечерней тренировки. Сесть на бортик крыши, свесив ноги вниз. И плевать, что небезопасно. Плевать, что одно неверное движение может погубить его. Ему даже нравилось ощущение пустоты под ногами. Нравилось чувство легкой опасности. Осознание, что именно он сейчас контролирует свою жизнь. Что он сидит сейчас здесь, а не летит вниз именно потому, что сам этого хотел. А не потому, что так было кому-то нужно. А еще он ждал его. Он уже некоторое время чувствовал на себе знакомый пронзительный взгляд. Украдкой ловил знакомый силуэт в тени от какой-то пристройки. Этот человек ходил сюда за ним уже несколько дней, но так и не показался. Ни разу не подошел. Ни спросил. Хотя ему хотелось до ужаса. Хотелось знать, что кому-то все же небезразличен. Он задирает голову. Позволяя каплям дождя наполниться солью и сбежать с его бледного лица. Возможно как раз они все же достигнут земли и разобьются об нее, позже высохнув на асфальте. Он бы хотел полететь следом… Однако вместо этого он просто тихо поет, все также устремляя пустой взгляд в небо. — Раз, два, три, четыре, пять. Деку хочет поиграть, — его усталый голос гуляет по крыше. Он тихо усмехается, когда невидимая рука сдавливает горло чуть крепче. — Шесть, семь, восемь, У всемогущего он силу просит, — он не видит, но был уверен, что человек, так старательно скрывающийся в тени, дернулся. Он наверняка его слышал. — Девять, десять, начинай сначала Деку силу получит свою у причала, — он встает и медленно шагает по бетонному ограждению, расставленными в сторону руками контролируя баланс. — Раз, два, три, четыре, пять. Деку хочется кричать, — он останавливается, смотря на город внизу. Тянет губы в улыбке, настолько широкой, что еще чуть-чуть и порвутся уголки. Он не опускает руки, будто бы обнимая весь мир… и тихо выдыхает, вместе с воздухом выпуская сдерживаемые эмоции. — Шесть, семь, восемь Хочет он, чтоб его вниз кто-то сбросил, — после этих слов, он действительно чувствует на плече хватку. Но знакомая рука не толкает, а наоборот тянет назад. Он позволяет стащить себя с ограды. Тянут чересчур сильно. Они оба падают на бетонное покрытие крыши. Бакуго смыкает руки на чужой груди, не позволяя подняться, и отпускает через пару секунд, понимая, что он и не собирается сопротивляться. — Что ты, черт возьми, делаешь? — Мидория садится между его ног, рассматривая. Кацуки выглядит расстроенным. Пожалуй, не часто увидишь на его лице эту эмоцию. — Гуляю, — с его губ так и не сходит улыбка, когда он ловит взгляд красных глаз, — просто гуляю, Каччан. — Деку, — Бакуго кривится после глупого прозвища и пробует снова, — Изуку, прости… — Мне не нужны извинения, Каччан, — он склоняет голову на бок, изучая. Ему действительно не нужны эти слова, он давно простил. Да он и не злился. Но он знал, что эти слова были нужны самому Кацуки, снедаемому чувством вины. Бакуго снова тянет его на себя, обнимая. Укрывает пиджаком от своей формы (и плевать, что мокрый) и аккуратно гладит по голове. По его лицу бежит вода. Мидория ловит пальцем одну из капелек и аккуратно слизывает ее. Соленая. — Я в порядке, Каччан, — он улыбается, прижимаясь к нему сильнее, — в том числе благодаря тебе. Просто я не в том порядке, что был раньше. — Просто ты немного сломался, — Бакуго поднимает голову, устремляя свой взгляд вверх, успокаивая бешено стучащее сердце, — и я помогу тебе прийти в норму. А если останутся трещины, — он замолкает, громко сглатывая комок, — это не беда. Нет среди нас идеальных. — Спасибо, Каччан, — Мидория тихо выдыхает и закрывает глаза, — стук твоего сердца так успокаивает… А ведь когда-то ты прокричал мне скинуться с крыши, дабы не мозолить другим глаза. Он тихо смеется, а Кацуки еще больше ненавидит себя. — Да, а потом следил за тобой, чтобы ты не сделал ошибку, — он опускает взгляд на веснушчатое лицо, — я был слаб, чтобы сказать «прости». Но и потерять тебя я не мог. — Я знаю, — Мидория слабо улыбается, — ты никогда не умел скрыть свой взгляд или присутствие. Бакуго на это только усмехается. Он так и остался сидеть на крыше, прижимая к себе Изуку. Он ненавидел дождь. Ненавидел холод. Ненавидел тишину. Но, кажется, он любил Мидорию, что перекрывало собой всю ненависть. В этот раз он не совершит ошибку.   Пустой пиджак в руках ощущается слишком неправильно. Как и крупные капли дождя, бьющие по спине. Бакуго стиснул зубы, проглатывая крик. Не успел… Он, правда, хотел, чтобы все так кончилось. Но, когда он дернулся, заметив занесеную над пустотой ногу, он не смог ничего сделать. Мидория остановил его своей причудой. А сам шагнул. В пустоту, тут же начиная падать. Путы ушли вместе с ним… На крик Кацуки тут же сбежались учителя. Его пытались спасти, но все было тщетно… В тот день Изуку Мидория так и не открыл глаза. Бакуго ненавидел дождь. Ненавидел ночь. И еще больше ненавидел одиночество. Он продолжал слышать веселый голос парня, что больше никогда не назовет его глупым прозвищем. Продолжал видеть его бегущий впереди силуэт. Но больше никогда не мог к нему прикоснуться. Кацуки приходил на крышу каждый день. В независимости от погоды или загруженности. Проводил здесь около часа, разглядывая небо и тихо шепча новости. Он был уверен, что Мидория сидит рядом, по-прежнему глупо улыбаясь, и слушает его. Просто теперь его голос могла услышать лишь тишина. Просто теперь его могла увидеть лишь темнота. Просто теперь его могла коснуться лишь пустота…