Лучик солнца золотого.

— Меняю на поцелуй! — девушка лучезарно улыбнулась и кокетливо заправила выбившуюся прядку волос под косынку. Глаза у девушки были яркие, как драгоценные камушки, а на щеках лежал розовый румянец. Трубадур моргнул и слабо, почти виновато улыбнулся в ответ, откладывая золотистые круглые колокольчики обратно на прилавок. В ушах еще стоял их мягкий звон, прямо такой, как нужно. — Нет уж, красавица, давай я лучше куплю за монеты. Дама сердца уж больно ревнивая. Улыбка девушки померкла, глаза чуть-чуть хищно сощурились — Трубадура всегда удивляло, как они, девушки, это умеют, вот так за секунду. Как будто рычаг какой-то секретный нажали. Прежде чем она успела что-то сказать, кивнул себе за спину, где, крепко привязанный длинным мягким шарфом, спал ребенок. Очевидно, где-то здесь тоже была секретная кнопка, потоу что взгляд собеседницы тут же сменил выражение, — уже третье за две минуты разговра! — улыбка стала мягкой, а в глазах что-то заблестело, как вода в речке в солнечный день. Она с минуту изучала цепким взглядом поочередно его и ребенка, потом сдалась: — Молва про тебя иная. Что один по миру бродишь со своими песнями. Если бы не одно лицо, я бы решила, что ты эту кроху где-то украл. Трубадур рассмеялся, ничуть не обидившись. Такая слава бы ему, конечно, ничего хорошего не сулила... Он снова бросил взгляд на колокольчики. Нужны именно эти, звук у них славный, и по размеру подходят... Сторговавшись наконец, спрятал добычу в карман, чтобы не звенели раньше времени, но продавщица, явно не удовлетворенеая только золотом, не отпустила так сразу: — И всë-таки, где же мать? В лесу потерял, или сбежала с другим бродячим музыкантом? Не в капусте же ты еë нашёл. Взгляд девушки снова стал пытливым, голову еще набок склонила выжидающе, как птичка. Трубадур только улыбнулся и честно ответил: — Почти. Река принесла.

***

Ворота Бремена захлопнулись за спиной с грохотом. Трубадур потер плечо, в которое прилетела брошенная стражником сумка с малочисленными пожитками, и поплелся от городской стены прочь, не оборачиваясь. Хотел в большой мир — вот, пожалуйста... Ни стен больше, ни решеток. Свободный человек. Иди куда угодно, и будь кем угодно. Только не в Бремен, его ворота теперь для тебя закрыты... Он ничего не знал о мире после стольких лет в заточении, но страшно не было — откуда-то была уверенность, что даже если будет нелегко, никто его тут не обидит. Проблема оказалась в том, что кем ему угодно быть, Трубадур не имел ни малейшего понятия. Благодаря тюремной работе он умел много чего полезного, но за столько лет растерял главное — свой талант, свою песню... То, что обещал матери нести в мир, пока не разуверился в том, что это имеет смысл. Да и мыслями постоянно приходилось быть далеко — какие уж там песни, когда каждый день голова занята только тем, где переночевать, чтобы не капало сверху, что поесть, и куда дальше двигаться... В иные моменты он даже с горечью думал, что это ничем не лучше тюрьмы — но там, хоть и плохонько, но кормили по часам, и давали дело, чтобы не сойти с ума. Потом смотрел на синее небо, вдыхал глубоко сладкий от трав и цветов или горьковатый от сосновой хвои воздух, смотрел на небо — и попускало. А потом случилось это. Он ночевал в сарае на краю небольшой деревни, недалеко от реки. Хозяева были пожилые и не отказались от помощи со сбором урожая со своего большого огорода в обмен на ночлег. Ночь была странная, очень тихая, но одновременно полная звуков — ветер доносил шум журчащей по камням воды, смех, чужие песни, всплески… Трубадур знал, что в деревне какой-то праздник, хозяева говорили, даже подначивали присоедениться к молодёжи с их обрядами и гаданиями, но он был слишком уставшим после дня работы в поле. Так что лишь лежал, прикрыв глаза, слушая чужое веселье… и отчего-то чувствуя себя ужасно одиноко. Мог бы он стать душой той компании, которая веселится у реки? Играть на гитаре, петь с ними, очаровывая музыкой, как делал в детстве? Наверное, нет. Он больше не ребёнок, и он больше не поëт. Пусть дело и не только в этом. Трубадур уже почти дремал, когда дверь сарая вдруг скрипнула, заставив тревожно вскинуться — за несколько проведённых здесь ночей звуки стали привычными, а этот был новым, ночью его никто не беспокоил, даже хозяева. Это была девушка. Незнакомая, босая, одетая лишь в полупрозрачную ночную рубашку, в темноте как будто окутанная речным туманом… Он успел только открыть рот, даже не сложив сонным умом вопрос, но на губы тут же легла прохладная ладонь. Губы, такие же прохладные, коснулись лба, потом переносицы, длинные мокрые волосы задели щеку, и впору было бы испугаться, вспомнив все истории об утопленницах, но… Он чувствовал тепло. Странное, как от летнего ветра, как от нагретых солнышком камней и горячего песка на берегу, но настоящее тепло… Она улыбнулась ему, сказала что-то тихим, журчащим, как ручеëк голосом, и вдруг оказалась совсем-совсем близко, а потом… Потом было как во сне. Год спустя он вернулся в эту деревню больше из каких-то сентиментальных соображений, чем от нужды в деньгах — Трубадур всë ещё брался за всякую работу, но многое поменялось, и оказалось даже, что не обязательно самому петь, чтобы складывать музыку и слова для людей в разных уголках земли. Но сейчас его что-то звало именно сюда, помогать с урожаем, слушать ночные гуляния всë той же и немного новой молодежи… Гуляки затихли только перед рассветом. Едва зарозовел горизонт, Трубадур поднялся с сенника, вышел из сарая и побрёл к реке. Над поверхностью клубился утренний туман, пахло водой, немного тиной от небольшой стоячей заводи и потухшим костром. Трещали цикады, будто переговариваясь между собой. Он скинул одежду и по пояс зашёл в холодную воду, осторожно ступая по каменистому дну, чувствуя течение. Здесь место было относительно глубокое, и движение воды чувствовалось не так сильно, как чуть выше, где были пороги и бурлящие пеной перекаты, где у хозяина стояли сети на рыбу. Вода была прозрачная, готовая посинеть, едва покажется солнце. Обманчиво ласковая. Он знал — стоит оторвать ноги ото дна, она понесёт быстро-быстро, и опомниться не успеешь. Он прикрыл глаза, слушая, как река звучит: в самом по себе этом звуке совершенно не было музыки, но вместе с ветром, с биением собственного сердца и дыханием, с тихонько переговаривающимися птичками… Трубадур закрыл глаза и нырнул с головой, погружая себя в резкий холод, отрезая звуки. Воздух наверху на контрасте сразу показался тёплым, хотя точно не мог ещё таким быть с ночи. Волосы, потяжелевшие от воды, мокро и холодно стекли по затылку и лицу, стало совсем хорошо. Когда выбрался на берег, уже совсем посветлело. Течение всë-таки немного отвело его в сторону от оставленных на берегу у приметной коряги вещей, но вернувшись к ним, Трубадур вдруг обнаружил… что-то еще, навроде прибившейся к берегу маленькой лодки. Дети играли? Да нет, слишком большая для игрушечной… Накинув рубаху, он подошёл ближе. Нет, не лодка. Корзинка из бересты, вроде той, в которой мать в детстве носила тюльпаны. Грибники потеряли? Как раз ведь сезон. Из корзинки вдруг раздался звук, будто там было что-то живое, и Трубадур, почти не думая, быстро вытащил еë на берег совсем — не важно, что, но раз живое, нельзя же, чтобы так наполовину в воде мокло. Живое издало свой звук снова, какой-то недовольный. Трубадур заглянул, и… едва не отскочил, как ошпаренный. Из корзинки смотрели светлые глаза в обрамлении таких же светлых ресничек. Ребёнок! В реке! Он поднялся и осмотрелся по сторонам, надеясь увидеть кого-то… хоть в кустах, хоть на другом берегу! Невозможно же, чтобы вот так оставить, и даже не убедиться, что найдут. Но вокруг не было никого, шумела только река и где-то вдалеке стал надрываться петух, возвещая раннее утро. Трубадур присел рядом с корзиной, рассматривая ребёнка. Конечно, он видел их и раньше — в больших городах дети носились по улицам или были в бесформенных кульках на руках у женщин, или сидели в милых стульчиках, с кружевными чепчиками на маленьких головках… Помимо глаз, каких-то странно-знакомых, на маленьким щекастом лице обнаружились нос-пуговка, совершенно беззубый рот, занятый маленьким кулачком и целая копна светлых кудряшек. Внутри что-то шевельнулось, ладонь потянулась к собственным волосам, ещё не высохшим после купания… ну так ведь не бывает, да? Маленькому ему мать, конечно, говорила, что его ей принëс ручей, когда ходила за водой, но сейчас-то он знал, что дети появляются не так. И даже не из капусты. Память подкинула тот странный сон, кажется, ровно год назад… но разве это могло быть связано? Так и просидел на берегу, пока окончательно не встало солнце, ожидая, что вдруг кто-то вернётся или станет искать малыша. Но никого не было, а ребёнок не выказывал ни малейшего беспокойства по поводу того, что мамы нет рядом. А Трубадур только рассматривал его, думая, а что делать, если во всей деревне родителей тоже не отыщется. Не отыскалось. А ребёнок оказался маленькой девочкой, что попервой Трубадура как-то даже… смутило. Хозяин с женой смотрели на него странно, но обойти деревенских помогли, хоть и будто неохотно, всë повторяя, что чья ж она может быть, одно ведь лицо с их постояльцем! Он и сам не понимал, как так может быть. Но расстаться с детёнышем больше просто не смог, что-то внутри отзывалось на все еë гуления, улыбки, плач по ночам… Оказалось не так уж страшно: поняв, что он не собирается оставлять на них ещё один голодный рот на старости лет, хозяйка охотно помогла разобраться с тем, как с девочкой управляться, чем кормить, как носить, чтобы руки были свободны. Хозяин всë хмурился, но молчал. Напоследок только сказал, чтобы берëг, и что они ему всегда рады, коли в следующем году ещё будут живы. И они его отпустили. Так началась у Трубадура ещё одна новая жизнь, больше не одинокая.

***

Вместе с ребёнком его бесконечное путешествие, конечно, значительно замедлилось и отяготилось — не девочкой, разумеется, она весила не так много и первое время больше спала, — но как ни крути, приходилось дольше задерживаться в городах и деревнях, завести приличную палатку и котелок, посуду, и всë это нужно было нести на себе, ещё на какое-то время отложив покупку гитары. Думать не только о том, где ночевать самому, но и о том, чтобы ей было тепло ночью. Помнить о том, что она не может есть то же, что он, потому что потом будет болеть животик. Но Трубадур ни на секунду не жалел, потому что наблюдать, как малышка растёт и меняется… было так чуднó и любопытно. И это стоило всего. Она была светлая, как маленький солнечный лучик, поэтому с именем ничего придумывать не стал. Так и звал — Лучик. Он совсем ничего не знал о детях, но… вроде даже что-то получалось. Малышка много улыбалась, смешно чихала от солнца, сосредоточенно махала ножками в воздухе и совершенно довольно визжала, когда впервые сама перевернулась на живот. Трубадур радовался вместе с ней, потому что это точно было что-то новое и важное. Сначала радовался за неë, а потом ещё и просто, потому что чем больше она умела, тем становилось легче и интереснее одновременно. Сами собой, конечно, все знания не пришли — о некоторых вещах приходилось спрашивать у известных в городах докторов, нянюшек и женщин, у которых было много детей. Сперва удивлялись, конечно — как это он? Без жены? С ребёнком по лесам бродяжничает? Но почти всегда помогали. А мужья их, сначала встревоженные, вообще перестали воспринимать его как мужчину — со всеми этими пеленками и вознëй с мелочью, ну чисто баба! Так Трубадур узнал, что с Лучиком надо болтать, чтобы потом и сама заговорила, что если завернуть хлебный мякиш в тряпицу, она потянет его в рот вместо собственного кулачка и успокоится быстрее, что раз уже держит голову и лежит на животе, можно завлечь еë ненадолго разными интересными камушками или берестяным коробком с колокольчиком внутри. Колокольчики нравились Лучику невероятно, поэтому в какой-то момент сумка с вещами от них, всяких разных, стала звенеть за спиной на все лады. Из вещей она вырастала очень быстро, но и тут не было особенной проблемы — в тюрьме Трубадуру приходилось шить и вязать разное, и вдруг оказалось, что делать это для Лучика ему и в самом деле хотелось. Хотя яркой цветной пряжи в мелких городах было почти не достать и большинство нового перевязывал и перешивал из старого, он всё равно старался сделать посимпатичнее — тут цветочек приделает там шишку. И заранее беспокоился, что же делать, когда ей понадобится обувь… Но гораздо раньше проблем доставили зубы. О них Трубадур даже не задумывался, пока однажды малышка, вымотанная бессонной ночью и собственным плачем, не схватила своими цепкими пальчиками его указательный палец и не потянула в слюнявый рот. Сначала даже испугался, почувствовав что-то под подушечкой пальца, но почти тут же сообразил, вспомнив всех деревенских малышей, которых за это время перевстречал — постарше Лучика, со смешно торчащими двумя зубками и огурцами или замусоленными суханиками из хлебных корок в кулачках. А она сама так сжимала деснами палец, что как справиться с этим явлением, в целом, было ясно. Но длилось это так долго, что даже чуть-чуть смазало им обоим радость от момента, когда Лучик стала садиться, крепко держась за его руку, и когда перестала от таких подвигов тут же неуклюже заваливаться на бок. Самым сложным оказались разговоры. Трубадуру не хотелось, да и нечего было особенно вспомнить из тех лет, что он провёл в тюрьме, а воспоминания о детстве в голове затерлись, далёкие и за давностью лет будто уже и не настоящие. Вот он ранним утром тащит на крышу гитару, вот поëт маминым тюльпанами… А вот их дом горит, и приходится бежать далеко и долго. Вот он поëт для людей на площади, радуясь тому, что на бегу не растерял свою песню, как и просила мама… А вот его бросают в темницу за то, в чем он не виноват, и никто не хочет помочь. Наверное, Трубадур должен был хотеть мести — за несправедливое обвинение, за потерянное детство, за предательство… Но разве теперь мог? Если не станет думать о мести, кто будет думать о Лучике? Своë детство он уже не вернëт. Но так, чтобы ей жилось легко и беззаботно, сделает точно, и это будет лучше бессмысленного и уже никому ненужного возмездия. Так он ей и сказал. А она в ответ вздохнула, улыбнулась и прижалась к нему своим маленьким тёплым телом крепко-крепко, будто и в самом деле что-то поняла. Постепенно нашлись слова — он вслух говорил все, что было, голове, больше не беспокоясь, что выглядит, как городской сумасшедший, потому что Лучик всë больше отвечала своими непонятными детскими звуками, а иногда даже будто пыталась повторять за ним слоги и короткие слова. За ним и за птичками, когда они были в лесу — так чуднó было наблюдать за ней в эти моменты. Сидела, шевелила босыми ножками, вертела любопытной головой, прислушиваясь к звукам. А он рассказывал — это скворец, это соловей, вот так петушок в деревне кукарекает, а это ворона, жуть, да? Хочешь, я тебе пëрышко вот тут вышью? Она всегда хотела. Когда малышка поползла и стала вставать, опираясь на деревья или схватившись крепко за его ногу, жить стало ещё веселее. Она стремилась всë новое и неизвестное тащить в рот, и в целом Трубадура не сильно это беспокоило, пока не случилось пару раз выхватывать у неё изо рта откровенно опасные вещи — красивые, но ядовитые ягодки, цветки ядовитых растений, мелкие камушки… Лучик, конечно, ужасно обижалась, совсем не понимала, почему то, что дают, можно тянуть в рот, а то, что сама нашла, можно не всегда. Плакала, а Трубадур обнимал, извинялся, уговаривал… иногда удавалось, иногда потом всë же приходилось среди ночи искать доктора и бояться, ругать себя, что не уследил… В одну из таких тревожных ночей даже испугался, что в самом деле потеряет еë. В свете лучины девочка казалась такой маленькой, и была мокрая, как мышь, кудряшки налипли на лоб, дыхание было тихое и слабое, она так крепко держалась за него и так ясно смотрела своими светлыми глазками… что стало совсем страшно. И тогда Трубадур запел. Тихо, немелодично, сдавленно… но до этого он ей ни разу, надо же было хоть напоследок… Тогда страшная ночь миновала. Но без колыбельной он Лучика больше не оставлял.

***

— Давай, Лучик, ты можешь! — Трубадур присел, вытянув руки, готовый ловить, потому что стояла она неуверенно, балансируя поднятыми руками и пыхтя от напряжения. И она уже пару раз падала, пытаясь, так что подстраховка была необходима. — Давай, малышка, иди ко мне. Она сделала маленький шаг, потом ещё один менее уверенный, и сделав ещё парочку торопливых и неровных шажков, свалилась ему в руки, радостно визжа. Целых два шажочка! Почти четыре! Лучик была просто в восторге от собственных успехов, чем и поделилась, сжав ладошками его лицо и очень осмысленно залепетав свою тарабарщину. — Скоро как побежишь, и не догоню тебя, да? — Да! — громко повторила девочка и, устав стоять, шлепнулась на траву задницей, рассматривая собственные босые ножки. Сколько они могут! Целое ходить! С каждым днëм всë больше, дальше и увереннее… А потом бежать! И прыгать! Трубадур полностью разделял еë восторг. И следил, конечно… — Дочь? — однажды спросил у него немногословный деревенский скорняк, согласившийся сделать для девочки пару маленьких сандаликов. Она всë больше и больше требовала идти сама, держать только за его руку, а босиком по голой земле это грозило занозами и ещё чем похуже. Трубадур задумался, даже отвлекшись от игры с Лучиком в ладушки. Раньше он на такое всегда отвечал одно и то же, про реку, но тут вдруг подумал… она ведь его. Хмурит бледные бровки так же, волосы у неë такие же, хоть и гораздо мягче. Он о ней заботится, и у них никого в этом мире нет, кроме друг друга. Если этого недостаточно, то что вообще значит быть кому-то родным? — Ты с ней прямо как женщина возишься, — продолжил скорняк, и впервые в подобном замечании Трубадур не услышал принебрежения или насмешки. И хотя он и до этого не особенно понимал, что такого уж странного в том, чтобы возиться с ребёнком “как женщина”, стало как-то приятно. — Ага. — Трубадур просто кивнул и вернулся к игре, отвлекая Лучика от уж больно любопытной обстановки мастерской. Дочь, думал он. Дочь. Сходу, конечно, новые сандалики девочке по вкусу не пришлись, но со временем она, видимо, поняла, что гораздо удобнее ходить, когда ничего не колется в голые пятки. И что маленькие колокольчики делают лучше абсолютно всё, даже такую жуть, как обувь.