спаситель (день за днем, как дыхание)

Дождь идет. Когда он говорит это, имеет, конечно, в виду тот самый настоящий, приятный дождь, от которого хочется вдохнуть поглубже, не призрачная морось, и не громовой, от которого люди в страхе разбегаются по домам букашками, честное слово. А его одежда все равно промокла. Так и простуду подхватить можно, проносится мысль. Как же чертовски безответственно. По краю носа вот прямо сейчас пробегает капелька. Стоит посреди тротуара, сжимает в руке портфель так сильно, что пальцы вот-вот занемеют, прям идеальный белый воротничок. Там еще, скорее, бумаги. Он оживает, смахивает со вздохом воду с лица. Двигаться – тяжело. Это Микото все несет от такой погоды, он же… просто мирится. Сует портфель поглубже в разрез куртки и придерживает пальцами. Как вообще он думал, все внутри совсем не размокнет? Надеется, водонепроницаемая. Ему не знать, она новая. Вдыхает, глубоко, как хотел. Все не так уж и плохо, правда. Да у него поди и пачки ни одной в портфеле том нет, несмышленого, и он уже двигается, ловит себя на том, что улыбается, хотя и не хочет, чувство просто проскальзывает песком сквозь пальцы. Это… тоже пойдет. Не то, что он… не так много, на самом деле, во всей этой переделке, где он вжимается плечом в автомат, пытаясь спрятаться от водяных бомбочек, детонирующих на асфальте у его ботинок, и ухмыляется как идиот. Белый свет из-за бутылок режет глаза, как будто издевается. Он съезжает по стене, и пялится в пустоту. Темно ведь тоже, как будто вот должно было все так паршиво сложиться, поздний вечер где что-то пойдет не так. Только вот в этот раз это вещички Микото, которые до края промокнут, о чем он все будет жаловаться – но ему об этом уже особо не придется слышать. Воздух все равно немного бьет в мозг, и вместе с этим странно сосредотачивает, как будто кто-то там закопался так глубоко в коробку, что не вытащишь, хоть в ноги кланяйся. Он покупает сигарет, потому что глупо пялиться в ничто пользы не приносило все те пять минут что он усердно старался, а потом бредет, пока не приходит в голову поднять ее саму высоко вверх. Ничего не меняется. Он щурится на облака. Немного светлее, чем было в тот день. Трусишка совсем, эй, Микото. Он совсем не всерьез. По лестнице – открой дверь – куртку на вешалку – неловкость просто продирает. С той капает. Пора обниматься с сушилкой. Наклоняется на подоконник. Секундно, под влиянием импульса поворачивает голову. – Микото, не будь тряпкой, а? – говорит через плечо пустой квартире. Потом открывает окно. Зажигалка заклеена глубоко за батареей, и он никогда ее не найдет. Срабатывает как должное, успокаивает. Штанины марают пол следами воды позади, так он и их скидывает, почти вслепую, пока затягивается. Он может после этого и правда заболеет. Он же винит все на погоду, что выводит его из себя. Щурится. Звенит рингтон. Глухой звук – телефон был в уроненном портфеле, на столе в гостиной. Он дергается, инстинктивно, и в полной растерянности пытается решить, как избавиться от сигареты, тыкает воздух, целясь, вот подоконник, стена, его ладонь, то есть его ладонь, стоп, стоп. Окурок вылетает в окно. Настроение все искорежено и побито еще. Ему ж даже не обязательно отвечать. Откапывает телефон он с уверенностью, что вот сейчас отключит звук и бросит обратно. Всего два символа на экране. Он молча пялится. Он не хочет быть тем, кто примет этот звонок. Так ведь? Телефон вибрирует. Ему давно уже нужно просто включить свет, яркие экраны с ним сегодня вообще не соглашаются. – Да? – произносит. Трубка в пальцах холодная, прижатая к уху. Будто еще глупее, чем говорить с пустой квартирой, особенно когда на обратной стороне тишина, которую только остается наполнять шагами, пока он не падает в кресло. Тогда и звук возникает на той стороне. Вдох, громкий. Кажется, голос у него вызывает так нечестно болезненную меланхолию. Кажется, чувство совсем и не его вовсе. А может и да. Или это кто-то, кто все на свете значит для него, и поэтому-то он и не может не взять трубку. – Знаешь, я уже начинала думать, что дозвониться до тебя невозможно, – говорит ему его сестра. Он кашляет в трубку. – Да не так все плохо, – голос у него выше, и говорит он всегда самую несостыковывающуюся чепуху. – Я не так плох. Правда? – О боже, – она вздыхает. – Мы по тебе скучаем, несносный ты человек. – Правда? Он сжимает телефон обеими руками, и смотрит особенно ни на что. Сложно сказать даже, может и… неплохо, что не стал игнорировать звонок. Но все равно есть кое-кто другой, кто должен был оказаться на его месте. Для него это было бы так ценно услышать, ха. – Конечно же, – выдыхает она с фрустрацией человека, которого в эту секунду он понимает лучше всех во всей чертовой вселенной. – Ты не отвечал неделями. Он молчит. Он правда думал, она и дальше будет говорить, и не был бы против еще послушать ее голос. Что-то он с ним делает. Странно. Он же еще не решил, должен ли он вообще заботиться. Но она-то очень даже, о своем брате. – Я… – тут он должен отреагировать. Перебрасывает ногу на ногу, ерзает в кресле, со всеми такими сырыми носками – рвется тут же их снять, шепча ругательства, а она смеется по трубке.  – Так и сильнейшие падают, – бормочет она, – Сколько раз укорял меня, что ругаюсь, ты… А все было враньем для маленьких девочек. – Прости, – говорит он. Выходит почему-то легко. Подтягивает к себе ноги и вжимает опять трубку в ухо крепко, и надеется, совсем каплю, что заставит так сработать кнопку сброса. – Прости. – Оставляет противное прохладное послевкусие. Как будто и правда сам говорит. Все-таки, он решает, это ему не нравится. – Это все работа… – тянет он, закатывая глаза; и ведь никогда он к этому не привыкнет, эх. Все так по-другому, когда дело доходит до его родственников, в отличие от всех, кому самому наплевать. Даже если они далеко по ту сторону экрана. – Все хорошо, – мягко говорит его сестра. – Я понимаю. – Правда? – мямлит он, и сам почти что себя не слышит. Конечно, она не понимает. Ей это все нужно Микото говорить. Может, и… правдивее прозвучало бы. – Ты можешь заехать… как-нибудь? – спрашивает она, голосом таким маленьким – деталь, до которой ему не должно быть никакого дела. Как ребенок, который просит конфетку. Он сжимает ручку кресла кулаком. – Просто… в выходные? Даже- просто, когда у тебя время будет. Его губы двигаются. – Конечно. Похоже, она всегда вот так вот молчит, когда получает ответ, которого не ожидает. Он ставит ее на громкую связь и роняет телефон рядом с собой, как будто обжегся, обнимает себя. – Ты можешь… что-нибудь рассказать? – хрипло просит он, и звучит… почти что как он сам и есть. – Я не очень… я чего-то устал уже. – Не говорит ей о надвигающейся простуде. Она б только волновалась зря. – Ты уверен? – тихо спрашивает она. – Я могу и… я не хочу надоедать. А у тебя завтра работа. Он не хочет двигаться с места. – Пожалуйста? Все движется медленно, как в патоке – как будто он и правда стал Микото, в каком-то непревзойденном представлении. Он снова слышит ее дыхание. – Ладно, – говорит с улыбкой в голосе, как будто он вжал случайно все правильные кнопки, и теперь она вся такая радостная. Ему просто холодно. Он здесь и не здесь. Но это не худшее, что с ним могло бы быть. – Раз уж ты… считай это авансом. Теперь ты просто обязан зайти. Он… улыбается в ответ, медленно. Даже если она никогда не увидит. – Так точно, – говорит он. Как будто может сам обещать. – Ты маленькая мошенница. Он бы никогда так ее точно не назвал. А стоит. Звучит так на все сто. Она опять смеется. Так вот, его маленькая сестренка – чертов гений. Неважно, что говорит она о старшей школе, и маленьких событиях, как музеи, коны и дни рождения незнакомцев, во всех которых он между строк читает отсутствие его, просто гений. – Можешь звонить почаще, – говорит он, и выходит почти что осторожно. – О, да ты думаешь, я не пыталась? – ее голос исходит из телефона теперь у него на груди, пока его ноги свисают с края кресла. Смотрит в потолок. Может, он и правда смертельно устал. – До тебя так же легко дозвониться, как… эм. – Она умолкает, заканчивает смешком. – Что, не можешь придумать остроумную насмешку? – Он ухмыляется. – Ладно. Когда-нибудь еще дорастешь. Она фыркает через нос. – Тебе правда уже стоит лечь. Ты таким странным становишься, когда не спишь, – жалуется. Он приподнимает телефон ровно вертикально, одной рукой, клонит голову на бок. – Я всегда странный. – Точно что-то, что Микото бы сказал сам. – Не переутомляйся, хорошо? – Прямо сейчас лягу, – обещает он. И почему-то правда говорит искренне. То есть, он имеет в виду, в моменте. Вкладывает телефон в мокрые внутренности проклятого портфеля, и его рука совсем не трясется – она просто замерзла. Даже не отпускает его, и вот телефон снова у него в руках. Микото такой забавный человек, в том, что никогда не поменял бы код телефона с даты рождения его дорогой сестры. Он никогда не пользуется камерой. Микото вот – да, ужасно много, и почти ни одно фото при этом не запечатлевает его самого. Но когда повезет, то он такой… Он увеличивает картинку, двумя пальцами. Его лицо смотрит прямо в ответ, только что такое страшно открытое, что ему призы нужно выдавать за то, что может сам таким притвориться – с прозрачным взглядом и веселой улыбкой. Честно, невероятно, что такими могут быть руки у… Он роняет телефон обратно на живот, потому что, сюрприз-сюрприз, он – не единственный, кому больше не хочется думать о произошедшем. Особенно в контексте Микото. Поднимает обратно, со вздохом. Микото светит в ответ мечтательную улыбочку. – Отбой, обормот, – бормочет он, и игнорирует то, как его вздох напоминает влюбленную школьницу. Все еще приходится выбежать в его комнату: закрыть окно, избавиться от сквозняка, выбросить в то же место всю пачку, куда раньше улетела сигарета, какая пустая трата, откопать липкую бумажку, чтобы сложить надвое и сунуть ему в бумаги. "ВАЖНО: заедь к сестре", вычеркнуть "сестре", дописать "семье на выходных как обещал". Еще и подчеркивает важно дважды. Просто потому, что сестрицу так ценит. Не влюбленная школьница. Просто уже домохозяйка. Смеется. В конце концов, удается уснуть на диване, залив в горло диетический коктейль, как нормальный человек – ну, кроме той последней части. Исправь… пустую дыру своего холодильника, Микото. Или он пойдет и купит килограммов пять свежего, сырого мяса ему, и пусть он голову ломает, как такое случилось. Не испытывай его. Будет все в крови, и все такое.