И тянутся города

Кепку Андрей надвигает покрепче на лоб. Жалко, что не зима — зимой проще, капюшон на лоб, шарф до носа, все люди в коконах пуховиков похожи друг на друга, как счастливые семьи Толстого. Летом разве что очки солнечные — да августовской полночью мужик в очках только больше внимания привлечет. Это Андрей впитывает на ходу, не специально, но очень удачно — правила тайных романов для публичных людей, чайников и женатиков. Это все они — три в одном, как дешевый шампунь или паршивый кофе. Три в одном. А Костя еще и два в одном. Сегодня Нижний Новгород.

***

Правил на самом деле немного — настолько, что укладываются в одну строчку прилипчивой песни из нулевых. Наша с ним основная задача — не застуканными быть на месте. Никаких встреч в личных квартирах — нельзя приносить это семье, раскладывать Костю на столе, на котором непомытая кружка жены с утра осталась. В одном отеле селиться нельзя, потому что Костю теперь узнают даже в захудалых гостишках небольших городов. Не светиться вместе на публике — даже пиво попить. В поездах вместе не ездить, в кружочках не мелькать, ничего лишнего в переписке не позволять — а лучше вообще освоить исчезающие сообщения и секретные чаты. Кресло в костиной машине Андрей никогда не настраивает под себя. Да, всегда можно сказать, что друга подвозил, коллегу, случайного прохожего — но Андрей не хочет даже косвенно иметь дело с женой Кости. В целом, вообще ничего сложного: с их гастролирующими профессиями заводить интрижки на стороне — как нефиг делать. Удивительно, как с этим справляются офисные работники — разве что служебный роман. Моральная сторона вопроса Андрея не колышет — не колыхала и тогда, когда Костя еще не родился. Андрей уже вовсю Миху любил, а Кости даже на свете не было. Занятная все-таки штука — время, — думает Андрей, выходя из облупившегося подъезда в предутреннюю хиленькую темноту Тулы.

***

В дверь Андрей никогда не звонит — она не заперта, такой уговор. Костя снимает хату сам, скидывает адрес и примерное время, ждет всегда на месте уже, и замок не проворачивает — звонком и приглушенной суетой у порога только соседей тревожить. Не дай бог еще собака чуткая у них — всю лестничную клетку перебудит. Костя встречает в прихожей — нет, все-таки есть в этом доме чуткая собака. — Привет, — говорит бойко, открыто. — Как концерт? — Завтра, — Андрей снимает кепку, кладет на тумбочку. — Завтра концерт или завтра расскажешь? — уточняет Костя, чуть склоняя изучающе голову набок. — Типа того, — невпопад хмыкает Андрей, стаскивая кроссовки один о другой — надо бы наклониться или присесть, развязать по-человечьи, но спина Андрею сегодня еще понадобится. Славный, конечно, город Владимир — вовсю участвует в федеральной программе «Активное долголетие».

***

Андрей думал — будет плохое. Дурная, гибельная затея, больная наглухо задумка. А оказалось — вон чего. Лучше и не придумаешь. Главное — не препарировать. Костя всегда жутко голодный, до всего и до всякого. Суетливый, шебутной, порывистый, беспокойное сердце и такие же беспокойные пальцы — то нос трет, то лоб, то подбородок, что кружочек ни запишет — то тактильное соло по щекам. Ногой по полу стучит, зажигалку в руках вертит, лохмы отросшие назад вечно зачесывает. Костя жадно ест, жадно говорит, жадно слушает, хохочет тоже жадно, но не экономно — запрокидывает голову, жмурится, умудряется кивать еще — да, да, офигенно смешная шутка, я заценил. Костя и сам не боится быть смешным — он обожает это, не зажимается, не стесняется кривляться и дурачиться. Андрей — старый шут — тоже обожает это. Вернее — и это. Андрей открывает входящее сообщение в Телеграме. Костино лицо в кружочке, сначала близко-близко, один нос почти, потом камера отъезжает — становится виден Костян почти по пояс, а на фоне билборд. Во, — радуется недоуменно Костя в камеру. — Гуляю по Твери, значит, река Волга там течет, очень сильно течет издалека долго, а на набережной диво дивное, артистов каких-то рекламируют! Изображение смазывается, камера направлена теперь на билборд, а с афиши на Андрея смотрит Андрей — стоит в пафосной позе с ребятами, бровь выгнута фирменным манером. 1 сентября, воскресенье, ОДК «Пролетарка» — Костя голосом диктора озвучивает закадрово буквы на афише. — Группа «Князь», знаешь такую? — камера снова переворачивается, и в кружочке появляется озадаченное лицо Кости. Андрей едва успевает рассмотреть родинки, как отпущенная минута подбегает к концу, видео обрывается. Ничего. Андрей эти родинки сегодня губами пересчитает, они у него все на прицеле, подотчетные. Удачно, конечно, что и шпана эта театральная в Твери, и группа «Князь» — велика Россия-матушка, а бывают же совпадения.

***

В Питере — никогда. Андрей знает, почему нет, но в слова не облечет. Костя, может, и справится, но маленький еще, чтобы понять. Андрей и сорвался-то в первый раз в Москве — довез, смог, сдюжил. Он бы и в Москве, наверное, удержался, но Костя. У Кости были свои планы, при всей его интеллигентской бережности и готовности терпеть всякое, лишь бы человека не обидеть, он бывает по-детски бесцеремонным — не нарочно и не со зла, просто от неуклюжей энергичности и все той же жадности к жизни во всех ее проявлениях. Андрей не то чтобы сильно скрывался все полгода на съемках — но вслух не говорил ничего и ни к чему не подталкивал, а смотреть — смотреть это бесплатно, за просмотр денег не берут. А Косте, видимо, гляделки-то надоели — он и попер напролом, танк застенчивый. — Не то? — только и уточнил с требовательной досадой. Андрей не сразу понял, что, и Костя пожал плечом в светлом пиджаке. А, это. БаблКон был душный и затянутый, Костя без грима и без образа. Не то, блин — дурак ты. — Кость, — еще успел предупредить Андрей, а дальше глухо. — Костя так Костя, — рассудительно перебил Костя, тронул зачем-то сережку в ухе и шагнул к нему, как на абордаж, отчаянно и с азартом — только и успей руки раскинуть. Андрей, конечно, успел — Москва любит шустрых да ушлых.

***

В самом Питере никогда, но его орбита держит крепко. Далеко Костя уехать не может — семейный, поэтому каждый городок в округе на 800 километров — как верстовые столбы им, дальше расход. — Мммннн, — сонно кряхтит Костя в камеру и абсолютно по-детски трет глаза кулаком. — Счастливые часов не наблюдают? Три утра! — Я видел, ты только что запостил кружок с ночных съемок, — бодро сообщает Андрей. — То, что ты сталкер, мы усвоили еще на съемках, — фыркает Костя и выуживает сигарету из пачки зубами. — Все еще бережно храню эти фото из подворотни, — невозмутимо сообщает Андрей, довольно щурясь на ярком солнце. — Надо бы нам с тобой других наделать, — просто говорит Костян и чешет в затылке абсолютно не соблазняющим и ни капли не сексуальным жестом, но у Андрея тут же голодно дергает внутри что-то. То ли от этого задумчивого обещания, то ли от нам с тобой. — А ты где солнце-то раздобыл, колдун? — не дожидаясь ответа, удивляется Костя и зевает. — Во Владивостоке, — рапортует Андрей. — Смотри, че покажу, — заговорщицки предлагает и тычет пальцем в центр экрана, переключая с фронталки на основную. — Решил, что ты заценишь прикол, — озвучивает, обводя телефоном большую вывеску, стилизованную под старину. — «Не рыдай»? — охотно оживляется Костя за 9 тысяч километров отсюда. — Это чье кредо? — Ретро-столовая какая-то. Историческое название. — Больше похоже на аффирмацию. Или на педагогическую заповедь плохого родителя. — Уй, молодежь, — вздыхает Андрей, снова переключаясь на фронтальную камеру. — Все бы вам на старших жаловаться, — он картинно трясет пальцем перед камерой. — Не, — авторитетно заверяет Костя и затягивается так вкусно и сыто, что Андрею и самому хочется туда, к нему. Он иногда ворует у Кости затяжки — только из его рук, контролируемый ущерб. — Какие жалобы, я люблю постарше. — Да? — с точно отмеренной крупицей удивления дергает бровью Андрей. — И насколько? Костя вертит головой по сторонам, убеждается, что рядом никого из съемочной группы нет, приближается к камере и шепчет по секрету: — Я сплю с человеком, которого в октябрята еще принимали — вот насколько. Андрей коротко и честно смеется прямо посреди залитой солнцем улицы, с которой виднеется раскинувшийся вдали океан. Какой океан, Андрюх, ну ты тугой вообще — сказали же, залив, этот самый, Уссурийский вроде как. Или Амурский? Забыл, блин, но суть да, понимаешь? Залив. Море типа. Океан это там. Океан — это здесь, Ми-их, — только и подумал тогда беспечно Андрей, но не шевельнулся: Миха наваливался сзади тяжелым и родным теплом, бухтел в затылок про географию свою, и совсем не собирался никуда исчезать. — А еще тут мост построили, — говорит Андрей через паузу. Костя только кивает — не уточняет, умница, что мост построили уже дай бог лет 12 назад. Андрей так-то и не ему ведь рассказывает. Но Косте хватает и того, что Андрей звонит ему с края земли, чтобы показать смешную вывеску, которую только Костя и оценит — для многих в законном браке это бы сошло за пик романтики.

***

— Новгород и правда великий, — жалуется Костя, дрыгая ногой и морщась болезненно. — Натоптал вроде всего 15 километров, а ноги сводит. — Давай разведем, — мирно предлагает Андрей, поворачивая голову, не отрывая затылка от подушки. Костя секунду обрабатывает, а потом хмыкает изумленно-довольно. — Опять? Вот это я понимаю, панк-рок! Андрей выразительно кивает вниз, понукая одним только взглядом, и Костя моментально подхватывается, выкручивается из-под руки, сползает по кровати и дергает одеяло в сторону. Они все говорят — похож, господи, как похож. Андрей согласен — очень похож, невыносимо, поэтому и взяли, — но еще кому как не Андрею знать, что не похож. С Михой все было не так. Миху приходилось отвоевывать у Михи, раскручивать, убеждать, провоцировать, иногда командовать, часто убалтывать — особенно поначалу. Миха стеснялся всего этого даже в процессе, кажется, уж Андрея-то, казалось бы — но демоны в его голове не затихали насовсем никогда, шепоток по краю все равно стелился, хоть и убаюканный смиренно нафталином присутствия Андрея. От этого-то и было с Михой — так. Когда каждый раз, каждый сантиметр кожи — как победа, когда каждая тощенькая инициатива от него — как невъебенный праздник. Миха был долгий, трудный, упертый и консервативный. Самый лучший. Костя подкидывается на любую суету — все нравится, все хочется, ничего не боится пробовать. Костя загорается влёт, не тушуется, не закрывается — подставляется только, смотри-смотри-смотри, все ему надо, чтобы Андрей взглядом обожал и метил, потому что только взглядом и можно, следов оставлять не позволено. Он цепкий и жадный, гибкий и выносливый, доверчивый настолько, что в груди жмет — Кость, не надо так, правда. Костя не боится озвучивать и никогда не молчит — не похож, не похож, не похож. — Только я нихрена не знаю, — пробормотал он Андрею в самое ухо в первый раз. — Как все это делать. Андрей только цыкнул успокаивающе — на большее не хватило ни терпения, ни духу. — Научу, — лаконично пообещал он, поцеловал и вытряхнул Костю из пиджака. Вот и сейчас Костя с первой же подачи — Андрей только намекнул полушутливо, что прежде, чем в 51 год встанет второй раз, неплохо бы помочь там, внизу, и Костя уже втягивает щеки, наглаживает бедра и вскидывает свой невозможной взгляд. Андрей шипит тихо и тянется вниз, убрать прядь волос с его лба — хочется смотреть ему прямо в глаза, чернющие от возбуждения, такие похожие. Хочется сказать — да, Миш, хороший такой, умница, не торопись, — но Косте можно торопиться, Костя жадный, Костя любит в самое горло, чтобы у Андрея стон вырвался нетерпеливый, а пальцы на затылке сжались по-хозяйски. — Хватит, — командует мягко Андрей, и Костя с готовностью выпускает его изо рта с влажным звуком. — Бля, шутку придумал, еле не забыл, пока сосал, — сообщает он легкомысленно, нашаривая смазку. — Развести ноги — это как ролевая игра «Дворцы Петербурга», — бормочет покрасневшими губами, быстро смазывая член Андрея. — Ей-богу, самое сложное в оральном сексе — это необходимость молчать. Андрей смеется неверяще, но с каким-то чувством абсолютной правильности происходящего. Это настолько Костя, что места не остается ни для каких примесей. — Кость, — говорит он весело. — Седлай, — и хлопает себя по бедрам.

***

В Москве Костя опять жалуется на ноги — по мнению Андрея, это святотатство, на такие ноги жаловаться. Эти ноги Андрей просто обожает — лучше всего на своих плечах, чтобы можно было тереться щекой о щиколотку и прикусывать косточку, натянув Костю на себя и согнув пополам. — Обувь у тебя плохая, — замечает Андрей, допивая чай на очередной чужой кухне. — Бренды для лохов, настоящие панки выбирают гриндерсы? — Настоящие панки выбирают ортопедические стельки, — философски наставляет Андрей. — И зарядку для стоп. — Кошмар какой, — удрученно вздыхает Костя, отпивая молоко прямо из бутылки, предсказуемо поперхивается, капли падают на пол, и он варварски стирает их носком. Ми-ха. — Почему кошмар? Это ты пока молодой и борзый — кошмар, а потом спасибо скажешь. — Потому что, — Костя широко утирает рот ладонью, оставляет бутылку. — Я тебе если кляп такой с шариком принесу, ты ж меня заставишь его как мячик гимнастический между стоп катать, зарядку делать, — он жестикулирует активно, и Андрей лениво гадает — снесет ли он ураганом рук бутылку на пол или обойдется. А если снесет — станет ли по полу в футболку валяться или сподобится все же тряпку какую найти. — Хочешь кляп? — уточняет он буднично. Костя смотрит оценивающе, барабанит пальцами по столешнице сзади себя и словно что-то прикидывает. Потом отталкивается упруго, в пару шагов подходит к Андрею и серьезно выговаривает в висок, как на духу: — Хочу, чтобы он мне понадобился. Андрей рефлекторно стискивает ладонью кружку — спасибо, хоть не кипяточная, его и так сейчас достаточно ошпарило. — Ты же знаешь… — Знаю, — обрывает Костя к грустной досадой. — Поэтому и хочу. Кричать Косте нельзя — то есть, наверное, можно, но опять соседи. Нельзя привлекать внимание. Андрей тоже все прекрасно знает, но от понимания того, что Костя хочет, чтобы понадобился кляп — чтобы Андрей заставил его кричать, — прямо сейчас нихрена не легче. — Придумаем что-нибудь, — обещает Андрей, повернувшись и уткнувшись лбом в его лоб. — Договор, — Костя светлеет лицом, отлипает и упархивает в комнату собирать разбросанные на ночь шмотки, как словно только что и не было этой странной выломанной на двоих близости. — На концерт-то придешь? — интересуется Андрей. Не то чтобы ему было принципиально — это просто игра такая, внутренняя шутка про то, что Костя не ходит на его выступления. — Я че, на Владика похож? — мирно возмущается Костя из спальни. Не похож, — рассеянно думает Андрей. Точно не на Владика.

***

Когда-то это все закончится. Так же неожиданно и в то же время неизбежно-естественно, как и началось. Никакой драмы. Андрей свои драмы все отыграл и отсмотрел уже. Для Кости это тоже — не его сцена. У него любопытство, голодное сердце, классный секс, приколы и восторженная тихая влюбленность в образ — и самое здоровое, что он и сам это понимает. За чем-то ему надо периодически оказываться в гастрольных городах Князя, записывать ему кринж-кружочки, скидывать мемы про дедов и суетно спать под боком, пока Андрей не спеленает его медвежьи собой со спины, не прижмет руки к груди и не скажет тихо на ухо «Я тут, спи». Их линии жизни идут рядом, параллельно, пересекаясь и тут же отталкиваясь мягко — дальше у каждого свои дела. Андрей только искренне благодарен богу, в которого готов поверить в такие минуты — спасибо, что Костя случился именно сейчас. Если бы 10 лет назад, даже 8 — Андрей бы точно сошел с ума. В каноническом, словарном смысле слова. Сейчас уже не больно — не рвет душу его поворот головы, его лохмы, его голос, его мимика. Их поворот головы, их лохмы, их голос, их мимика. Сейчас уже Андрей просто рад, что может еще раз испытать такое. — Знаешь, куда луна девается? — спрашивает Костя, когда они курят на балконе. За окном ночь и, кажется, Балашиха. — В смысле — куда? — Ну, вот она круглая и большая сначала, а потом все меньше и меньше, до тонкой полоски полумесяца. Андрей непонимающе смотрит на него — растрепанного, качественного вытраханного и все равно кипучего. — Ну? — неопределенно подгоняет он, потому что у Кости в рукаве припрятан явно не краткий экскурс в астрофизику. — Вокруг Земли оборот делает, вот и видно ее то меньше, то больше. — Пффф, — Костя выдыхает дым в окно лоджии. — Это бог куски отщипывает от старой луны и на небо крошит — так звезды появляются. Вот за такое — за такое Андрей благодарен, за возможность еще раз пережить эти моменты. За пронзительно детский, мудрый и ошарашивающий, как удар под дых, взгляд на мир, которым бесхитростно делятся впроброс, через затяг. — В советской школе таким глупостям не учили, — снисходительно посмеиваясь, сообщает Андрей. — Это и есть советская школа, Купчино, — ухмыляется дразняще Костя. — Солженицын. — Я книжки-то не особо читал, мне их больше писать нравилось. — Потрясающе, — вздыхает Костя с завистью. — Вот бы самооценка передавалась половым путем, а. — Результат не гарантирую, но мы приложим все усилия, — бодро провозглашает Андрей, отбирая у него сигарету, добивая до окурка в две горькие затяжки у самого фильтра. Когда Андрей раскладывает его под собой, закрывает плотно рот рукой, наклоняется к уху и командует вкрадчиво — «Кричи, Кость», — в окно лезет луна, словно над скучной Балашихой светить ей впадлу и охота зрелищ человеческих. Андрей только и успевает подумать, что это все закончится однажды, но теперь всегда, глядя на луну, он будет вспоминать Костю, бога, который крошит месяц на звезды, этот балкон, то, как распахиваются голодно глаза Кости, когда Андрей толкается внутрь слитным движением, то, как он цепляется за его плечи и тянет на себя. И сегодня Андрей, кажется, впервые за два года забывает сравнивать.