Кровь и молоко

      Дождь. Мелкий. Холодный. Липкий. Под грубыми солдатскими ботинками неприятно хлюпает грязь, трещит опавшая листва. Энни дует на замёрзшие ладони в попытке согреть их, но в ответ ветер сильнее кусает за кожу. Стоило всё же остаться дома: завернуться в старый плед и устроиться в мягком кресле возле камина с какой-нибудь глупой книжкой в руках. Однако…       «Мне нужна твоя помощь, Энни…», — попросил тихий уставший голос. Голос, которому даже сейчас, спустя столько лет, было невозможно отказать.       А пора бы.       Небо хмурилось, словно выражая недовольство, и роняло горькие слёзы о том чувстве, что так и осталось догорать где-то в груди. Ей… не стоило отвечать. Глупый телефонный звонок. Энни вышла на узкую улицу, отряхнула грязь с ботинок и завернула к одному из домов: совсем небольшому, но двухэтажному. Возле крыльца отцветали розы, ожидая первых осенних заморозков, болталась на ветру кормушка для птиц.       Энни не нравился этот дом. Точнее, ей не нравилось сюда приходить. Дверь открылась с тихим скрипом, повеяло теплом. На маленький столик она поставила корзинку с продуктами, повесила плащ на крючок и сразу же разулась. Хозяин этого дома не любил грязь и беспорядок, как не любил непрошенных гостей. Энни была тем самым гостем.       В доме было темно и тихо, лишь одна настольная лампа горела в соседней комнате. Девушка взяла корзинку и отнесла на кухню, заглянула в гостиную, где трещал камин, а мужчина читал газету, сидя на диване.       — Опять ты, — недовольно произнёс он, не отрываясь от газеты.       Ей не хочется здесь быть, не хочется слышать упрёки и недовольство, не хочется получать острый взгляд в спину.       «Мне нужна твоя помощь, Энни… Можешь присмотреть за капитаном, пока Габи и Фалько в отъезде?»       Я… не хочу.       «Армин…»       «Прошу тебя, Энни…»       — Я принесла вам чай, — её голос был ровным, бесцветным.       Энни вернулась на кухню, зажгла плиту, поставила чайник. Дождь усиливался, небо темнело, предвещая бурю. Надо успеть вернуться домой. На заднем дворе она заметила белоснежные простыни, успевшие порядком намокнуть. Из вредности их можно оставить под дождём, ведь Аккерману, как он тысячу раз говорил, не нужна её помощь, но… Её помощь нужна была Армину. Наверное.       Энни тяжело вздохнула, убавила огонь на плите и вышла во двор через заднюю дверь. Пахло сыростью, гниющей листвой и удивительной свежестью хлопка, пробивающейся сквозь осеннюю хандру. Она быстро сняла простыни, перекинула их через плечо и понесла в дом. Едва за ней захлопнулась дверь, как мощный поток дождя забарабанил по крыше и стёклам.       Не успела.       Энни стянула чужие галоши, поправила бельё на плече и вернулась на кухню, чтобы выключить чайник. На мгновение она застыла восковой свечёй, — замёрзшая и уставшая, — в этом доме всегда было тепло, даже в те дни, когда Аккерман не разжигал камин. Её тело медленно отогревалось, на щеках пестрил румянец, пальцы, наконец, повернули ручку плиты и потушили огонь.       Энни достала из шкафа деревянную сушилку и повесила на неё белье, вернулась на кухню, где достала из корзины упаковку чёрного чая с тонким яблочным ароматом и насыпала заварку в маленький фарфоровый чайник.       Зачем она это делает?       Можно ведь было просто оставить продукты и вернуться домой, исполнив, так сказать, глупую неуместную просьбу. Чувствовала ли Энни вину перед Аккерманом за то, что уничтожила его отряд? Нет. Она не искала прощения и понимания, но всё же… Ей было жаль. Поэтому она делала то, что делала, находя в этом своеобразное успокоение. А вот чего искал Леви, — вопрос. Энни закрыла глаза, прислоняясь к тумбе и запрокидывая голову назад. Она вспомнила их прошлую встречу: абсолютно сумасшедшую, напряжённую, неправильную.       Аккерман был раздражён и груб, что было почти нормально для него и его отношения к ней. Только вот… взгляд его был другим: долгим и пристальным, немного даже задумчивым. Энни бы и не обратила внимания, так сильно была поглощена собой и своими мыслями, если бы не столкнулась с ним случайно в коридоре и не зависла на его потемневших глазах. Это длилось секунду или две, три… Что-то в этом взгляде заставило её задержать дыхание, а потом стальные пальцы сжали её щёки, и чужие сухие губы в каком-то злом отчаянии поцеловали её. Всего на миг, но Энни позволила этому поцелую вскружить себе голову, не задумываясь о причинах и следствиях. Позволила нервному напряжению вылиться через край и накрыть их с головой.       — Уходи, — велел ей Аккерман, тяжело дыша.       И Энни ушла, быстро взяв свои вещи, почти выбежала из этого проклятого дома. Её сердце как никогда громко колотилось в груди, губы горели и требовали продолжения. Она пообещала себе больше не приближаться к дому Аккермана и не выполнять ни чьих абсурдных просьб.       Но…       Спустя несколько дней она снова здесь. Прошлым вечером ей позвонил Армин и своим тихим бархатным голосом поинтересовался, как дела у капитана. Закусив губу, она ответила, что всё в порядке и беспокоиться не о чем.       Энни запретила себе думать о том поцелуе, о тех чувствах, что на миг охватили её огненным кольцом, и тем более о причинах, почему Аккерман поцеловал её. Если честно, то у неё ни черта не получалось. Она посмотрела на календарь, что висел на стене, через неделю Габи и Фалько вернутся, а она вернётся к своей тихой жизни и выбросит из своей головы глупо-болезненные мысли.       В коридоре послышались тихие шаги, стук трости по деревянным полам. Энни подобралась, надевая на лицо излюбленную маску безразличия и отстранённости. Скоро дождь закончится, и она сможет вернуться домой. Леви вошёл на кухню с махровым полотенцем и протянул его ей.       — Вытрись, на пол течёт, — скупо произнёс он.       Энни молча взяла полотенце и накинула себе на плечи. Её рубашка, конечно, намокла, но пол под ногами был абсолютно сухой, что наводило на определённые мысли, на те самые, думать о которых она себе запретила.       Яркая вспышка молнии озарила небольшую кухню, а после во всём доме выключился свет.       — У вас есть свечи?       — Не думаю, — устало ответил Леви, доставая из шкафчика две фарфоровые кружки. — Пойдём в гостиную.       Особого выбора у Энни не было, поэтому она взяла поднос с заварником и чашками и пошла следом за Аккерманом. К счастью, в гостиной всё ещё горел камин, хоть немного рассеивающий полумрак. Разлив чай, Энни подошла к окну; дождь нещадно бил по бедным розам, срывая нежные лепестки. Цветы почему-то было жалко, хотелось сберечь их красоту. Вздохнув, девушка отвернулась, обнимая горячую чашку своими холодными пальцами. Её взгляд зацепился за Леви, — он смотрел на неё. Было в этом взгляде что-то болезненное, острое, что-то такое, выворачивающее внутренности наизнанку.       — Что? — хмуро спросила Энни, крепче обнимая чашку. Ещё чуть-чуть и та, гляди, лопнет в руках.       Леви поджал бледные губы.       — Зачем ты здесь? — в очередной раз спросил он.       — Армин попросил меня.       — Тебе так важна его просьба?       — Что за глупые вопросы? — разозлилась Энни, если честно, то вся эта история уже начала ей надоедать. — Если есть что мне сказать, то говорите прямо.       Леви резко встал, поморщился, ступая на правую ногу, и медленно подошёл к ней. Они были почти одного роста, но стоя так близко, Энни почувствовала себя совсем крошечной.       — У меня два желания: свернуть тебе шею и… — Леви коснулся её щеки здоровыми пальцами. — И повторить то, что случилось в прошлый раз.       — …я не понимаю.       — Я сам себя не понимаю, но ничего не могу с собой поделать.       — В моей жизни было слишком много ошибок, — осторожно ответила Энни, отставляя чашку на подоконник. — Вам ли не знать.       — Смерть идёт за мной по пятам, — усмехнулся Леви. — Я не хочу так больше жить. Если ты любишь его, я пойму.       — Я… оставила всё в прошлом.       Её любовь осталась цвести где-то в весне, в солнечном мае. Можно всю жизнь ждать весну и солнечный свет, а можно жить сегодняшним днём, даже если за окном холодный и дождливый октябрь.       Леви поцеловал её осторожно, тяжело вдохнув через нос. В этом поцелуе было много боли, прощения… надежды. В этом поцелуе был электрический разряд, кровь и молоко. Странная острая потребность быть вместе здесь и сейчас. Энни прижалась к крепкому горячему телу, позволяя целовать себя жарко и больно, позволяя пылающей страсти гореть в венах. Неправильно-правильное чувство росло в ней.       Ей нравилось это.       Нравилось чувствовать себя нужной, желанной. Нравилось чувствовать грубые поцелуи на своей шее, горячее дыхание, властные объятия. Внизу живота горел пожар — новый, необычный. Леви повалил её на диван, лёг сверху, поморщился, упираясь больным коленом в жёсткую пружину. Он на наспех расстегнул блузку Энни, припал губами к голой груди, втянул розовый сосок. Новая волна электричества прошлась по телу девушки, заставив её чуть ли не прогнуться в спине.       Ощущения были новыми, яркими и острыми. Волнительными. Энни хотелось кусать губы, хотелось не то усилить эту пытку, не то прекратить. К удивлению, стеснения не было, лишь сладкая и мутная пелена перед глазами. Леви отстранился, тяжело дыша, стянул свитер и снова жадно поцеловал. Его тело горело, мышцы напоминали сталь. Энни осторожно провела пальцами по его спине, изучая и привыкая, она коснулась его лица, погладила грубые шрамы. Аккерман замер, касаясь своим лба её лба, напряжение пульсировало в нём. Тогда Энни мягко поцеловала его. Ей было плевать, как он выглядит, плевать на всё, кроме того чувства, что этот человек дарил ей.       Ей, наконец-то, было тепло.       Их одежда валялась где-то на полу в так не любимом капитаном беспорядке, их дыхание смешалось, став одним на двоих. Леви плавно и медленно входил в неё и целовал так, что сердце останавливалось. Энни нравилось это чувство, нравилось чувствовать себя живой, нравилась тяга внизу живота, даже лёгкая боль не доставляла никакого дискомфорта. Хотелось ещё, больше. С её губ срывались первые стоны — необычные, словно чужие. Леви задвигался чуть быстрее, глубже, прижал её руки к подлокотнику.       Энни всё меньше узнавала свой голос, узнавала себя. Она двигала бёдрами навстречу, тёрлась голой грудью о грудь, кусала губы, просила не останавливаться. И Леви не останавливался, то набирая темп, то замедляясь до сладкой пытки и поджатых на ногах пальцах. Он отпустил её руки, сжал небольшую грудь, больно укусил за губу. Через пару мгновений Энни почувствовала пустоту, и как что-то горячее и жидкое оказалось на её животе.       — Я сейчас, — охрипшим голосом сказал Леви и с трудом встал с дивана.       Походка его была не твёрдой, хромой. Он вернулся с полотенцем и стаканом воды.       Приведя себя в относительный порядок, Энни закуталась в плед прямо на голое тело, и прижалась к груди Леви. Ей было тихо и спокойно, а впереди светилась надежда на то самое будущее.       А утром розы тянулись к рассвету.