Ыйджу любит?

ыйджу никак не мог уснуть, хотя встал в семь утра и работал весь день, а сейчас часы показывали ровно два ночи. но волновало его это мало, поскольку сегодня пятница, а это значит, что завтра выходной. и именно поэтому ыйджу в одиночестве пил виски на своей кухне, глядя в окно на бесконечно льющий дождь и усыпанные желтыми листьями дороги. совсем не потому, что отчего-то ему было жутко тоскливо. совсем не потому, что ему хотелось кого-то обнять. может быть, кого-то определённого? впрочем, это не так важно. когда он допивал третий стакан, а перед глазами уже начинало плыть, в дверь позвонили и противная трель нарушила давящую тишину. кто бы это мог быть? бён, на самом деле, знал. никто бы не пришёл холодной и дождливой октябрьской ночью к нему домой, кроме одного человека. был ли ыйджу к нему действительно безразличен или пытался лишь обмануть себя в том, что не ждал? пытался сохранить любовь к умершему два года назад харуа, которого обещал любить вечно? запрещал ли он себе сам полюбить вновь или действительно не любил? он гнал от себя эти мысли, но голова от них раскалываться продолжала. казалось, ыйджу тогда умер вместе с харуа, но тело его осталось жить. и душа так хотела вернуться в него, но бён сам отказывался дать себе возможность жить снова. он поднялся и шатающейся походкой добрался до двери, лишь бы назойливый звук стих. не смотря в глазок, ыйджу открыл и, конечно, увидел его. николас кутался в совсем лёгкую куртку, которая очень вряд ли действительно могла спасти его от холода. он переминался с ноги на ногу, а по его глазам ыйджу смог понять, что он тоже пьян. бён молча отошёл, пропуская незванного гостя в свою небольшую квартиру, а после оглядел его. нет, николас — полная противоположность харуа и внешне, и по характеру. он совсем другой. никогда бы ыйджу не смог так просто забыть харуа и полюбить кого-то вроде него. не смог бы, правда ведь? по крайней мере, он был в этом убеждён вот уже год, лишь физически позволяя себе ненадолго расслабиться с ним, абсолютно игнорируя его чувства. на самом деле, ыйджу злился. злился и на себя, и на николаса, который почему-то продолжал приходить сюда и занимать все его мысли собой. — почему ты снова здесь? нико, ты ведь знаешь, что я... — я помню, что ты не любишь меня, — не дав ему договорить, улыбнулся николас, позволяя ыйджу закрыть за собой дверь, и скинул кроссовки. — но почему я не могу любить тебя? позволь мне хотя бы иногда приходить сюда. я же знаю, что ты хочешь. позволь мне хотя бы изредка чувствовать себя... живым, — говорил он с трудом и сейчас особенно сильно был слышен его китайский акцент, который почему-то умилял. — ты пил? — без интереса спросил ыйджу, возвращаясь на кухню. — пил. у кея же день рождения. он, кстати, расстроился, потому что ты не пришёл. а ещё потому, что уже конец октября, но первого снега всё ещё не было, зато дождь льёт как из ведра, — усмехнулся николас и опёрся спиной о стену, наблюдая, как ыйджу допивает виски. — не могу туда приходить. — я помню. на небольшой кухне повисла тишина. исян, казалось, застыл и ушёл куда-то глубоко в свои мысли, а потому не заметил, как ыйджу возник прямо перед ним. в такие моменты особенно заметной становилась их разница в росте, что николаса немного раздражало, потому что ему хотелось бы быть выше. он поднял свои глаза и заглянул в чужие, и ыйджу вдруг защемило сердце — столько боли было в этих глазах. неужели с всегда весёлым и сильным николасом такое сделал ыйджу? ему не хотелось в это верить. — нико... зачем ты это делаешь? тебе же больно, я вижу, — ыйджу отвернул голову, но локтем невольно опёрся о стену сбоку от лица вана. — да я как-то привык уже, — он горько усмехнулся, — мне лучше, пока я могу показать тебе свою любовь. бёну хотелось выть. в какой момент он стал таким? конечно, он любил харуа невероятно сильно, но даже тогда, перед своей последней операцией, харуа говорил ему, что нельзя ни на что надеяться и нужно продолжать жить дальше. шигета хотел, чтобы ыйджу был счастлив. так почему же он не может позволить себе отказаться от чёртового обещания? почему ему так хочется сгрести николаса к себе и никогда больше не отпускать, но он не может, начиная в итоге ненавидеть его же за это? — пожалуйста, ыйджу... поцелуй меня, — исян приподнялся немного, чтобы дотянуться до чужих губ, и сам осторожно коснулся их своими, тут же отстраняясь. и бён его просьбу выполнил. наклонился ниже, увлекая сразу в настойчивый и мокрый поцелуй, сплетая собственный язык с чужим. исян отчётливо ощущал привкус виски, недавно выпитого ыйджу и, казалось, пьянел ещё больше. и ведь николас никогда таким не был. в подобных действиях он был инициатором и вёл своих партнёров за собой в своих прошлых отношениях, потому что ему нравилось чувствовать ответственность на себе и дарить своему человеку всю свою любовь и заботу. но с ыйджу было по-другому. потому что для николаса не имело значения, как всё будет, если это бён ыйджу. всё, чего ему хотелось — обнимать младшего и чувствовать себя нужным. хотя бы изредка. даже если это лишь иллюзия, выдуманная самим ваном. руки ыйджу опустились к чужой талии, он притянул парня к себе и подтолкнул его в сторону спальни. добрались они туда вслепую, по пути собрав всевозможные углы и дверные косяки, а после рухнули на кровать. в такие моменты бён всегда действовал быстрее исяна, которому больше нравились долгие ласки, поцелуи и объятия. впрочем, кого это волновало? николас давно не думал о собственных желаниях, наслаждаясь тем, что имел. ыйджу же о большинстве его желаний даже не знал. да и не хотел знать. ведь николас для ыйджу — лишь возможность снять напряжение, верно? он стянул с вана футболку, а следом полетела собственная. а за ними и вся остальная одежда. николасу хотелось бы, чтобы ыйджу подольше целовал его, но тот уже тянулся за смазкой и презервативами. был ли он нетерпеливым или ему было действительно настолько плевать на исяна? по крайней мере, сам ван этого не знал, но доверял себя самолично в эти родные, порой слишком грубые руки. был ли николас мазохистом? вероятно, да. бён выдавил лубрикант на пальцы, не жалея, погрел немного и ввёл сразу два, заставив парня под собой вскрикнуть и сжаться всем телом. на самом деле, он не хотел причинять ему боль, однако контролировать себя не мог, когда николас заявлялся вот так просто к нему домой и заменял все мысли о прошлом собой. ыйджу злился на это. ведь он дал обещание, что будет любить только одного харуа целую вечность и даже дольше, но теперь, стоит исяну появится на пороге его дома, он занимал все его мысли на ближайшую неделю и совершенно не хотел из них уходить. например, почему он всегда уходит до того, как ыйджу проснётся? или почему он всегда возвращается, даже если здесь ему только больнее? об этом ыйджу мог думать днями напролёт, иногда забывая даже поесть. что уж говорить о том, чтобы просто думать о николасе? о его улыбке, которую очень хотелось бы увидеть, или о его голосе, а может лучше о прекрасных глазах, что всегда так преданно смотрят? ыйджу ненавидел эти мысли и ненавидел те чувства, которые николас почему-то у него вызывал, но не мог ничего с собой сделать. а оттого злился сильнее, становясь порой слишком грубым. — расслабься, — горячий шёпот обжёг ухо вана, но в ответ он лишь всхлипнул, сильнее сжимая худые плечи в своих руках и, вероятно, оставляя на них синяки. — ну же, нико, сделай это для меня, — тон ыйджу стал более мягким, а сам он начал покрывать чужую шею успокаивающими поцелуями-бабочками. и вскоре николас и правда расслабился, выгибаясь по-кошачьи в спине и подставляясь под столь желанные ласки. ыйджу такой николас нравился. ведь никто не мог представить его таким и, тем более, увидеть. таким податливым, смущающимся и жаждущим большего. потому что такой николас только для ыйджу. только бён мог смотреть на него, прикасаться везде, где захочется, и слушать его срывающийся на особенно громких стонах голос. и как бы мерзко и неправильно со стороны ыйджу это ни было, но ему это действительно доставляло удовольствие. николас сорвался на стон, когда ощутил, что ыйджу ввёл третий палец и ускорил движения своей руки. бён согнул пальцы так, чтобы коснуться самого чувствительного места, отчего исян впился короткими ногтями в его плечи сильнее, оставляя царапины. он закусил губу, стараясь удержать стоны, за что тут же получил укус где-то возле левой ключицы. — я хочу слышать тебя. голос бёна сел, а глаза заметно потемнели. и только от этих слов и вида волна мурашек пробежалась по телу старшего. потому что он до искорок перед глазами обожал такого ыйджу. потому что только он видел его предел и знал, каким он бывает. в голове, на самом деле, не укладывалось, как ыйджу мог оставаться таким милым и скромным на людях, когда в такие моменты превращался в настоящего демона, сжигающего исяна своими прикосновениями каждый раз. — я готов, ыйджу, пожалуйста, сделай уже что-нибудь, — николас ненавидел себя за такой умоляющий тон, но был согласен показать себя таким для ыйджу. и бён заменил пальцы, входя сразу на всю длину и заставляя исяна вскрикнуть. он привычно не дал ему времени, чтобы привыкнуть, сразу начиная двигаться и наблюдая, как исян болезненно жмурится и до крови кусает собственные губы, сильнее впиваясь в многострадальные чужие плечи. и вдруг ыйджу захотелось остановиться, дать вану время, что он и сделал, шепча на ухо тихое «прости». он возобновил движения лишь тогда, когда исян сам подмахнул бёдрами вперёд. почему-то сейчас вся злость куда-то отступила, ему совсем не хотелось быть грубым. не хотелось заставлять парня под собой кричать, срывая голос, и упираться рукой в его живот в надежде хоть немного заземлиться. не хотелось заставлять его умолять поцеловать себя и больше всего ыйджу не хотелось делать ему больно. только не сейчас. словно ненависть к собственным чувствам отступила куда-то далеко-далеко и не собирается возвращаться, сменяясь желанием отпустить всё случившееся и принять новые чувства внутри себя. было ли это любовью? ыйджу не был уверен, но почему-то хотел чувствовать этого человека рядом прямо сейчас так же, как когда-то другого. даже если потом будет ненавидеть себя за это. и он впервые сам наклонился, чтобы поцеловать его. целовал осторожно, мягко, но с напором, сплетаясь языком с чужим в пламенном танце. одной рукой он опирался на кровать у чужой головы, а другая невольно ползла по телу выше, оглаживая выступающие рёбра и сжимая твёрдые от возбуждения бусины сосков. ыйджу двигался осторожно, нежно, но с каждым толчком попадал по чувствительному комочку нервов, заставляя исяна дрожать. стоны его были такими сладкими и тягучими, что ыйджу хотелось бы слушать их вечно. бён отдавался этому чувству полностью сейчас, вырисовывая губами непонятные никому узоры на его шее и ключицах. а у николаса уже яркими пятнами от удовольствия перед глазами плыло, и после рассыпалось всё звёздочками. впервые ыйджу был так мягок с ним, впервые дарил свои поцелуи, а его руки были словно везде. ван, конечно, любил любого ыйджу, даже если тот делал больно, но всегда в глубине души мечтал почувствовать себя не причиной его злости, а причиной его желания отпустить все плохие мысли. они сменили позу и теперь николас сам опускался на его член, постепенно ускоряясь и сжимая руки в кулаки на его груди. и вот так, глядя на стройное тело, сжимая талию в своих руках и наблюдая, как закатываются от удовольствия глаза и сводятся брови; слушая, как стоны становятся громче лишь от невероятного наслаждения, ыйджу понял, насколько исян на самом деле красив. особенно вот так, при слабом свете луны из незашторенного окна. — красивый, — выдохнул он невольно и поймал на секунду смущённый взгляд. ыйджу остановил его, выходя, и повалил на кровать, переворачивая на бок, а после снова вошёл, но теперь немного грубее. они оба были на пределе, и теперь хотелось двигаться быстрее, хотелось снова заставить кричать, но лишь от безмерного удовольствия. и ыйджу ускорился, буквально вжимая николаса спиной в свою грудь. рука сама по себе опустилась на низ его живота, где ыйджу мог ощутить собственные движения внутри него. и это сносило крышу, заставляя то срываться на бешеный темп и вгрызаться зубами в дрожащее плечо до ярких отметин, то замедляться, покрывая место укуса мокрыми поцелуями. он мешал нежность с грубостью, то поглаживая руками разгорячённую кожу, то сжимая с силой настолько, что утром точно останутся синяки. и от этого контраста у николаса срывало голову. ыйджу заставлял его становиться громче, выстанывая его имя, постепенно отрывал от реальности и лишал здравого рассудка, касаясь везде, куда дотягивались руки. и с его именем на губах исян достиг своего предела, окончательно срывая голос. ыйджу не заставил себя долго ждать, заканчивая с протяжным тихим стоном спустя ещё несколько особенно глубоких толчков и пачкая чужую спину. спустя несколько минут тишины, нарушаемой лишь тяжёлым дыханием, бён дотянулся до салфеток и осторожно обтёр его и себя. натянул на себя бельё и протянул николасу его тоже, предварительно отыскав в горе разбросанной одежды, а после без сил рухнул рядом, вдруг непроизвольно сгребая исяна в объятия. и тот сразу прижался ближе, впервые чувствуя себя по-настоящему нужным. и это было необходимо ему как воздух, поэтому сейчас ему казалось, будто впервые за долгое время в него снова вдохнули жизнь. неужели когда-то такой человек, как ыйджу, смог его так разрушить? смог убить в нём желание жить, смог заменить воздух и теперь лишь он контролировал его целиком и полностью? николас, казалось, принадлежал ыйджу с того самого момента, как они познакомились год назад в общей компании. и он самолично на это подписался, вверяя свои душу и сердце на растерзание. — ыйджу, — позвал вдруг николас тихим охрипшим голосом, — спасибо... за сегодня, — выдохнул он и осторожно, словно боясь, коснулся губами его щеки. николас знал, что бён такое не любит так же, как и его самого, но сейчас ему больше всего хотелось показать, как он благодарен даже за это. однако ыйджу ничего не ответил и даже не попытался отстраниться, лишь ближе прижимая его к себе и мягко перебирая отросшие волосы длинными пальцами. ыйджу, как и всегда, уснул первым. в такие моменты николас обычно тихо собирался и уходил, оставляя бёна одного. исян ненавидел это больше всего и никогда не хотел уходить, но понимал, что если проснётся вместе с ним утром, то будет ненавидеть себя ещё сильнее, будет чувствовать себя униженным и использованным настолько, что умереть захочется сильнее обычного. но ещё больше пугало то, что он может сделать больно ыйджу своим присутствием, снова заставить его злиться. и потому он никогда не оставался здесь до утра и сбегал, лишь дожидаясь, когда младший заснёт. однако в этот раз выпитый алкоголь и такие тёплые объятия сделали своё дело. сил встать не осталось и, сам того не заметив, исян провалился в сон, уткнувшись носом в чужую шею и вдыхая естественный запах такой любимой кожи, перемешанный с запахом апельсинового геля для душа и, кажется, собственного парфюма. а утром, когда ыйджу открыл глаза, он понял, что всю ночь прижимал мирно посапывающего парня к себе. и почему-то это совсем не вызывало отвращения, ненависти и злости. ыйджу напряг едва проснувшийся разум и вдруг понял, что ему больше не больно. что все мысли, высасывающие из него жизненные силы вот уже два года, просто исчезли, сменились теплом, растекающимся внутри от того, что он, наконец, кого-то обнимает. не просто кого-то, а именно николаса. и впервые за два года его губы невольно растянулись в самой искренней улыбке. ыйджу, наконец, позволил себе почувствовать. он позволил николасу вернуть себя к жизни. и вставать бёну совершенно не хотелось, а потому николас проснулся от мягких поглаживаний по волосам. с полминуты он молча вглядывался в лицо напротив сонными глазами, словно силясь понять, где он вообще находится. а после, когда осознание, наконец, дошло до ноющей от похмелья головы, глаза его в удивлении расширились, делая его ещё больше похожим на кота. — извини... не заметил, как уснул вчера. я сейчас уйду, — николас принял положение сидя и уже собирался вставать, судорожно выискивая глазами свою одежду, однако ыйджу вдруг ухватился за его запястье и потянул на себя, возвращая на прежнее место. — не уходи. останься со мной, — проговорил тихо ыйджу. — я знаю, что я мудак. я не заслуживаю этого, но, пожалуйста, прости меня. просто, чёрт возьми, останься со мной. — почему... почему ты хочешь, чтобы я остался? ты ведь не любишь меня, я знаю, — глаза исяна нервно забегали по чужому лицу, впервые такому непривычному. — сколько бы я не врал себе, я сам в это не верю, — ыйджу горько усмехнулся. — я идиот, нико, но я люблю тебя. так сильно, что мне кажется, что я точно умру, если ты сейчас уйдёшь. знаешь, я не сдержал обещание, данное когда-то харуа, но я клянусь, что сдержу это: я обещаю, что больше не сделаю тебе больно. только останься со мной. сейчас это то, в чём я больше всего нуждаюсь. и глаза николаса вдруг наполнились слезами. ыйджу впервые видел, как он плачет. впервые видел его таким и хотел сцеловать каждую слезу с его лица больше всего на свете. он придвинулся ближе и поцеловал его мягко, осторожно, вкладывая все невысказанные до этого чувства. потому что ыйджу смог. он принял себя, принял свою любовь к николасу и позволил себе отпустить всю свою боль. мысленно он пообещал, что теперь будет счастлив и продолжит жить, каждый день утопая в таких мягких объятиях. и это обещание он сдержит точно.