фагия

let christ forgive these bones i've been hiding

and the bones i'm about to leave

У Одри в красном пластиковом стаканчике плещется какая-то непонятная муть, в которой, возможно, намешан не только алкоголь, но рвущие уши басы вытесняют всё рациональное, лезущее в не очень трезвую голову. Да и разница? Одри чувствует себя потрясно, на все 128 процентов(сто двадцать восемь — уровень её айкью, она так толком и не поняла, на что это влияет и в чём выражается, но её считается высоким, а Одри интересует исключительно это: глядите и завидуйте, плебсы), и уходит в ненавязчивый дэнс, повторяя движения актрисы из фильма, который ей показала соседка по комнате. Свободной рукой зарывается в залитые лаком волосы, тут же себя одёргивая(дура, не испорти укладку), и облизывает зубы(мало ли, на них помада). Одри вообще — нормальная, классная, понимаете? — Частичная потеря памяти может напрямую быть связана с пережитыми травмирующими событиями, Одри, те воспоминания сейчас в бессознательной зоне твоего мозга. Оттуда мы их и достанем, — Малек имеет в виду, что он их вырвет с мясом. Во рту почему-то не вкус алкоголя, а крови, что ли, металлический такой. Видимо, всё таки прокусила себе щёку или снова кусала губы. Открывает глаза у себя в комнате, не помнит ничего с щепоткой «нихуя» и маникюрными ножницами достаёт грязь из-под ногтей. Позорище, ты где успела поваляться? Похожие на застиранные пятна на рубашке обнадёживают, что не всё так плачевно, но и их природу Одри разобрать не может. Переборщили ребята с дурью в напитках, конечно. Малек её не торопит. Он поглаживает ремешок на своём плече и говорит не спешить, сделать глубокий вдох, Одри, ты умничка. Дышать у Одри не выходит. Под цирковую музыку и снисходительные овации мозг предлагает ей посмотреть на своё опухшее отражение в зеркале и заметить следы страсти в пьяном угаре. Она в панике тычет пальцами в синяки и засосы, а после заходится в стандартном, знаете, атеистическом — услышь мольбу мою, ибо душа моя страшным недугом телесным и душевным одержима, искушают душу мою страшные нечистые демоны, наполняя разум мой грешными соблазнами. — Ты каялась после секса? Экзотично, — Малек очень уж по-ублюдски улыбается, а Одри наоборот дёргает уголком рта, молчит. Мистер, а ты точно мозгоправ? А то какой-то хуёвый. Ему и говорить ничего не нужно, он видит всё сам: — Ладно, майн шатц, ладно, такую дерзость ты мне прости. Вскоре Одри тошнит. Её трясёт, на аккуратность ей очень-очень похуй, и она пачкается в своей же рвоте. На вкус — металл и спирт, на языке так горько, что глаза начинают слезиться. Одри кривится и сплёвывает, поднимаясь и перенося вес на умывальник, моет лицо, руки, грудь. На вид — кроваво, вчера ей кто-то всучил красное вино. По ощущениям Одри спит ноль часов в сутки, при этом забираясь под одеяло с книжкой в часов 11 вечера. Нужно за день себя выматывать, чтобы ничего не снилось. Конченный папаша, ёбнутая мать, блядская религиозная секта… Детство, короче говоря. Следующее за ней по пятам. В её истеричных снах(от себя не убежишь, закрывая глаза — смотри) всё рыдают и рыдают. Одри ищет в дебрях смысл в их страданиях, в их глазах, но они лишь захлёбываются, давятся и переходят на вой, как беспомощные свиньи. Завывают так жутко, что по коже ненароком скачут толпы мурашек и, ко всеобщему ужасу, откликаются и издают вопли вместе с ревущими. Одри тоже вопит, просыпается и рыдает в подушку, хватает себя за плечи, обнимает, длиннющими руками водит по своим лопаткам, успокаивает — не хнычь, слабачка, всё будет хорошо, а если нет, то прорвёмся. И становится спокойнее. Хотя нет, становится приятнее: теперь Одри снятся очертания непонятного взрослого мужика, который раскладывает её на всех поверхностях. Боже, она и не против! Вместо господи-прости-и-сохрани Одри двигает бёдрами навстречу и всё пытается разглядеть его получше. Результат в итоге — чёрная водолазка и бездонные печальные глаза цвета чёрной дыры, похожей на ту, что в родительском подвале. А ещё вкусно пахнет так. По-мужски. Нос ловит гамму перца, жасмина и кожи. Отчего-то запах всегда смешивается с привычным металлическим на языке. Она диву даётся: сны сейчас ощущаются так ярко, так реалистично, движение вперёд — схватишься за ворот чёрной водолазки и придушишь. Больные фантазии, недостаток обычного человеческого прикосновения. Фантом чёрной водолазки иногда видится ей в университетских коридорах, но здесь, в серой реальности, у неё учёба, учёба, быдловатые одногруппники, учёба, старички и старушки преподаватели, учёба, учёба, ах, да, и учёба. С вечеринками Одри завязала, блевать в третий раз вином на утро ей не понравилось(ещё и мясом каким-то, фу, где она нашла ночью деньги на общепит?). В какой конкретно момент она начинает чувствовать подвох Одри сказать трудно. Может, когда отражение приобретает подозрительно здоровый вид несмотря на то, что тело выживает на кофе и помойных полуфабрикатах, или, может, когда замечает, что нижний ящик закрыт на замок. Одри девочка любопытная, шпилькой туда-сюда и… чего? В ящике она находит коллекцию, блять, ножей в роскошном бордовом чехле с красными камешками и бархатный мешочек, где лежит нечто, похожее на зубы. Вещи прошлых студентов, что тут думать, пусть валяются, а если никто не заберёт, то и продать так-то можно — план надёжный, как швейцарские часы, или же те ножи из ящика. Всё бы ничего, только вот на следующее утро в ящике нет ни ножей, ни чехла, ни мешочка с не пойми чем. Приснилось, точно. Лучше поспать, прошлой ночью чёрная водолазка учил её готовить и немного отчитывал, эротично намекая, что накажет в следующий раз — сырое она ест, вредно, вообще-то. Одри на сюжет, если честно, поебать, гораздо интереснее размытые от удовольствия картинки чёрной водолазки у неё между ног. Волосы у него, кстати, жёсткие и тёмные. Она запомнила это, когда зарывалась в них пальцами и тянула лицо поближе к себе. Покалеченная детством психика смешивает кадры и иногда выдаёт картинки, откровенно говоря, кровожадные. Тут и чёрная водолазка, и мокруха, и расчленёнка с кишками всякими, и Одри, как в клипе Марун Файв, голая и вся в крови лезет целоваться — жуть, одним словом. В этой мизансцене чёрная водолазка заявляет, что они принадлежат общему целому(у Одри по венам течёт возбуждение). Рут сама по себе не пиздлива, о подруге сплетничать вряд ли будет, поэтому Одри чуть-чуть приоткрывает душу, ей необходимо выговориться — расскажет о кошмарах. Та долго, кажется, вечность, молчит, но вдруг предлагает бедненькой сходить к профессору Синнеру, может что посоветует, ну, который лекции у них читает, привлекательный до ужаса, загадочный такой. Одри непонимающе смотрит на Рут и крутит пальцем у виска, какой ещё к чёрту Синнер? Слова про то, что они вместе ходят к нему на занятия звучат абсолютно неубедительно, и Одри любезно предлагает прекратить курить что попало на вечеринках, переключить своё внимание с мужиков на учёбу и не дурить ей голову. Стоп. Отставить. Вдох через нос, выдох через рот, сильный вдох, задержать дыхание. Одри принюхивается, как собака, раскрыв ноздри пошире: старые добрые перец, жасмин и кожа, не хватает лишь металлической отдушки.

***

Малек протягивает ей фото. На нём Одри: поджарая, хищная, с рыжей гривой и выёбистой, сладкой ухмылкой на тёмно-красных губах. Совсем не такая, какой она была в студенчестве. Рядом — рука лежит на талии так по-собственнически, — Он: чёрная водолазка. То есть Малек. Который Малек Синнер. — Так что же тебя сподвигло на убийство своих коллег из агентства, майн шатц? — Что? — Где тела, Одри? Ты можешь мне рассказать, тебе ничего не угрожает. Одри сильно дрожит, таращится, вот-вот и расклеится тут, не выдержит, но растерянность потихоньку улетучивается, плечи расправляются. Как-то и не Одри вовсе теперь напротив — восседает вычурная немецкая фрау. — И не надоело тебе ролевушки эти с ней разыгрывать? Бу, тела вкусно-вкусно приготовлены и съедены за бутылочкой хорошего вина. Сам и помогал мне мясо разделывать, мистер мозгоправ. Но стелишь ты, безусловно, мастерски — лапшу снимай и кушай. Кстати, поехали поужинаем, а?