Притворщик

Это было непривычно. Это было неправильно. Неестественно. Неестественно сбегать со своим заклятым врагом из города, имитируя обоюдную смерть в процессе последнего рокового боя. Неестественно снимать на короткий срок номера в задрипанных мотелях на троих «людей» (самое странное описание этой святой троицы), пользоваться лично, с нуля подделанными документами, питаться полуфабрикатами вперемешку с консервами, и всё это бок о бок с бывшим героем, который ещё пару недель назад подарил ему густой синяк, распростёртый на половине лица, и несколько сломанных рёбер. Будь всё это только в компании Прислужника, для Мегамозга всё это ощущалось бы куда менее инородно. Даже, пожалуй, наоборот, учитывая, сколько раз они вместе сбегали из детского дома, ночевали на заброшках и питались не пойми чем. С Уэйном вся эта ностальгия врезалась на полной скорости и вдребезги разбивалась о сюрреалистичность нынешних событий. Когда, казалось бы, бывший грабитель-террорист-дьявольский-гений-и-главный-криминал начал потихоньку свыкаться с ситуацией, она стала ещё более ирреальной. Эта ирреальность накапливалась медленно, крупица за крупицей: сперва это были просто диалоги. Они всегда являются самой парадоксальной вещью — казалось бы, что может начать один простой разговорчик тет-а-тет? Вот так ты и думаешь, а потому позволяешь себе сделать маленький — нет, даже не так — крошечный шажок в сторону крепко выстроенной, покрытой чугуном, шипами и колючей проволокой стены, которая росла обороняла тебя от всех десятилетиями. И ты уже знаешь, чем всё закончится, ведь оно всегда заканчивается одинаково. Стены бы не было, будь это неправдой. Но невинный разговорчик уже пустил корни, начал прорастать внутри разума практически незаметной зависимостью, которая маскируется под простое желание как-нибудь скоротать время. И ты знаешь, что это не так, ты прекрасно осознаёшь, но ты не признаешься себе в этом. Потому что признаться в этом будет равно признанию своей позорной слабости. Так что ты игнорируешь все очевидные тревожные звоночки, запираешь их за семью замками и позволяешь себе новый диалог. Тоже маленький, пусть и чуть длиннее предыдущего. А потом ещё один, ещё и ещё и ещё, и эти диалоги становятся всё дольше, всё теплее, их начинает сопровождать смех и, периодически, алкоголь и еда, которая была немного-лучше-той-отвратительной, которой они питались изначально. Замки дали трещину, когда у них произошло первое соприкосновение. Не случайное касание пальцами во время прогулок, не неловкое, шутливое подталкивание локтем. Настоящее осознанное прикосновение руки к руке. Они сидели на балконе, рассуждали о родных планетах и о том, насколько нормальными бы они были там, дома, когда крепкая и широкая рука накрыла тонкую и хрупкую и сплела их пальцы. Это неправильно — снова возникла тогда чётко оформленная мысль в голове Мегамозга, только теперь она была другой, более глубокой. Более… Личной. Интимной. Потому что на этот раз неправильным было абсолютно всё, начиная от их тёплого разговора и заканчивая мягким поцелуем. Так быть не должно. Они не должны целоваться под звёздным небом, как какая-то голливудская парочка из фильма. Герой побеждает злодея и потом целует девушку. Злодей оказывается за решёткой, где зализывает свои раны и готовит план мести. Герой не целует злодея. Злодей не отвечает на поцелуй взаимностью. А он отвечал. И с ужасом понимал, что ему нравится. Очень. Потому что большие и тёплые руки, от которых его раньше ждала лишь жестокость, теперь были нежными и совсем не приносили боли. Массивная фигура, от одного вида которой весь мозг просто начинал гореть синим пламенем отвращения, нависала совсем не угрожающей тенью. И хотелось зарыться свободной рукой в раньше невероятно раздражающую его (но теперь почему-то кажущуюся даже… Милой? Красивой? Может, очаровательной?) шевелюру, и прижиматься-прижиматься-прижиматься губами к губам, ощущая щекотное покалывание его щетины на собственном лице. Это неестественно. Так быть не должно. Правда, было уже поздно. Потому что после этого чёртового вечера Мегамозг стал увязать в этой пучине нелепого, авангардного идиотизма. Герой не должен ходить со злодеем в кино. Или есть мороженое в парке. Или с непритворным любопытством интересоваться, чем он, злодей, сейчас занимается и есть ли у него свободная минутка. Или спрашивать мнения по поводу «ещё сырого мотива, но я вот-вот доработаю, мне надо просто закончить костяк». А ещё герой и злодей уж точно не должны целоваться друг с другом, вжавшись в стену общего коридора, прежде чем всё-таки найти ключи и зайти в квартиру. И постель делить тоже. А вот они всё это делали. И каждый новый шажок к стене вызывал у Мегамозга всё больше мыслей о том, насколько же всё это отвратительно и неправильно перекошено. Ему сейчас надо создавать чертёж нового оружия, которым он попытается уничтожить Метромена и потерпит новый оглушительный провал. И что он делает вместо этого? Лежит на кровати и изо всех сил не позволяет себе застонать под руками того самого Метромена. Стыд и позор. И пускай во всей их прошлой жизни не было ни капли реального. Пускай все их битвы, все планы одного, все чествования другого были бессмысленной пустышкой, колесом для грызуна, в котором ты бежишь и бежишь и бежишь, но остаёшься на одном месте под чутким надзором сверху глаз тех, кто поместил тебя в эту чёртову клетку для подопытных. Мегамозг знал только эту жизнь. Мегамозг не понимал, как так, чтобы что-то могло быть по-другому. Пытался, конечно, но старые и привычные сценарии, которые повторялись раз за разом более декады, оказывались сильнее. Он больше не супер-злодей (а кто тогда), Уэйн больше не герой (он унижал Мегамозга и до того, как тот стал злодеем, сейчас надо ждать того же), они живут в симпатичной и большой квартире (Мегамозг не может привыкнуть к тому, что есть окна и его напрягает, что куча прозрачных вставок из стекла ведёт в их жильё), неплохо вписались в общество остальных соседей (два фрика. Просто одному было достаточно улыбнуться, а вот второму — полностью скрывать свою внешность), а ещё, кажется, начали встречаться (это неправильно, это неестественно, так не должно быть, будь он хоть миллиард раз бывшим супер-злодеем, потому что эта его часть никуда не делась, она всё ещё сидит внутри и её не выкорчевать, как какой-нибудь старый пень, злодей на то и злодей, что его никто не любит и никто не признаёт, поэтому на самом деле бывших злодеев не существует, существуют просто такие, которые хорошо притворяются, но стоит ему снять маскировку и всё начнёт повторяться, потому что люди везде одинаковые, он одиночка, у него не может быть отношений, он не заслуживает отношений). Каждый пункт казался каким-то очень плохим анекдотом. Последний особенно. Он занимал торжественное первое место сумасбродства. И с каждым днём, с каждым тёплым взглядом, с каждым поцелуем и прикосновением Мегамозг всё сильнее чувствовал, насколько всё это инородно — получать подобное от того, кто столько лет только и делал, что причинял ему боль, унижал, от кого он, Мегамозг, так хотел избавиться, стереть с лица земли, уничтожить, взорвать, закопать заживо, расчленить на мелкие кусочки, а потом на ещё более мелкие и так до самых молекул, а теперь всё, чего ему хочется — прижаться к широкой груди и чувствовать чужие объятия, от которых всё ещё веяло болезненной опасностью. И каждый раз он всё сильнее боялся, что Уэйн вот-вот решит сделать ему больно — вот прямо сейчас, в эту секунду, пока тот всё ещё в его руках, ведь не может быть такого, что если его кто-то и полюбит, то кто-то такой, сияющий, благородный, совершенный для всех и каждого до раздражённого скрежета зубов. Герой. Пусть даже бывший.