"Я не пойму отчего накрыло конкретно, но накрыло конкретно и, по ходу, надолго"

— Твои родители случайно не пекарня? Тогда почему у них такая булочка? Или нет, лучше так: ты случайно не булочка? Тогда почему в тебе так много изюма? Гера закатывает глаза, отпихивая друга в плечо: — Это все очень хуево, Вань. — М-м? А если так: знаешь, что общего между тобой и свитером? Вас обоих можно связать. — Еще хуже. О, наконец-то! Новенький желтый автобус вполз на территорию универа как гусеница бабочки-капустницы, и все, кто стоял в ожидании — ровно пятнадцать рыл с филологического факультета — устремляются к нему с рюкзаками и сумками. Девчонки так вообще с чемоданами, хотя полевая практика у них недельная, а не как в прошлом году, когда они торчали в деревне почти три, собирая сказания и легенды. — Так! Не галдите, встаньте все, я вас пересчитаю! — зычным грудным голосом, как исполнительница народных песен, приказывает куратор, вываливаясь из открывшейся двери. — Ну Вер Михална, мы вам что, пятиклашки, — возмущаются девчонки, и Ваня лыбится своей чеширской улыбкой: — Вер Михална, вы случайно не военрук? Тогда почему мне хочется отдать вам честь? Куратор, уцепив его за рюкзак, подталкивает к двери: — Гречкин, оболтус, займи место, у меня от тебя уши вянут! А вы шо смотрите, гаврики? Пофамильно, давайте, считаемся, Семенова, Лупаева, Гогидзе… Отмеченный Гера тоже проходит в автобус, тут же врезаясь в кого-то: — Ты широки… Ой, — он инстинктивно вжимает голову в плечи, когда парень перед ним, укладывавший рюкзак на сиденье, распрямляется. — Андрей, да? Парень не отвечает, даже не смотрит на него, только сдвигается, давая пройти, и Гера, сглотнув, просачивается между ним и сиденьями, успевая покрыться холодным потом, когда случайно касается его задницы. — Это кто, Левицкий? — шепчет Ваня, вертя башкой, стоит Гере упасть с ним рядом. — Он же с физмата, что он тут забыл? — Вер Михална его тетка, — произносит Гера. — А ты откуда знаешь? — Да так, девчонки как-то говорили. Про Левицкого, на самом деле, знает весь универ, не только физмат факультет, потому что, во-первых, он лучший студент на потоке и в принципе за последние несколько лет. Во-вторых, он староста группы и работает на кафедре ассистентом преподавателя и уже сейчас ведет занятия у первокурсников вместо него, даже не будучи аспирантом. В-третьих — он играет за футбольную команду универа. В-четвертых — он ебучее божество, потому что два метра ростом и с симпотной мордахой. Это человек, выигравший генетическую лотерею — и тело, и мозги, и обеспеченные родители, потому его свитера и потертые джинсы стоят больше, чем этот автобус вместе с почками водителя. Сейчас он внезапно без вечных мешковатых тряпок и футболка обтягивает бицепсы. — Блядь, братиш, у меня встал, — Гера утыкается лицом в подголовник сиденья впереди. — Кто придумал сочетать мускулы и очки? Ваня кривится, глядя на Андрея, который встряхивает головой, откидывая пряди со лба: — Фу. По мне так типичный ботаник. Прикол был как раз в том, что Андрей был далеко не типичный ботаник — где вы видели ботаников такого роста и с таким разворотом плеч? Плюс к этому Андрей был молчалив, а если к нему обращались, то смотрел так, будто вспоминал, сколько литров кислоты потребуется для полного растворения костей. Поэтому репутация у него была как у человека, которого все знали, уважали и побаивались. Гера был в числе таких же и предпочитал любоваться Андреем при редких встречах в коридорах и столовке. То, что тот теперь был в двух шагах от него и неделя общего проживания впереди — максимально хуевая тема. — Ты видела его спину? — шепчутся девчонки впереди, и Гера вздыхает. — Такой красавчик, оказывается, и чего он эти свитера свои таскал? Была бы воля Геры, он бы на него и сейчас, в июле, свитер нацепил, чтоб не отвлекаться от цели поездки. А цель такая — собрать диалекты в глухой деревне в семи часах езды от цивилизации, потом сдать отчет по практике и продолжать быть умничкой. Ради того, чтоб у них получилось быть умничками, руководство универа договорилось с деревенской школой, чтобы студентов определили на ночевку и кормили три раза в день. Только вот им не сообщали заранее, что вместо обещанных мест в общежитии от совхоза им дадут спортзал, есть они будут вместе со школьниками, которые ходят в детский лагерь, а удобства будут на улице. — Кла-а-ас, — хором высказались девчонки, когда их провели в спортзал. — А я утюжок для волос брала… Единственным двум парням в группе повезло больше — Ваню и Геру разместили в обычном классе. — Хоть какой-то плюс! — обрадовался Ваня, плюхаясь на кровать, заскрипевшую пружинами как кентервильское привидение кандалами. — Ты тут будь, я пойду узнаю, когда нам жрать дадут. И потренируюсь на Михалне с подкатами, сто пудов она в столовке уже. — Смотри не дотренируйся. А то она тебя трахнет. — Ы-хы-ы, — тупо ухмыльнулся Ваня, исчезая за дверью. Достав рюкзак, Гера принялся рыться в нем в поисках зарядки для телефона, когда дверь снова открылась. — Че, у Вер Михалны презиков с собой нет? — поинтересовался он и по гробовому молчанию в ответ понял, что облажался — это не Ваня. Это Андрей, который смотрит на него с выражением «тоби пизда». — Это шутка, мы обожаем твою тетю, она прекрасный человек и чудесная женщина, вот такая! — подняв большой палец вверх, выпалил Гера и почему-то отполз подальше от края кровати. Шагнув мимо, Андрей бросает спортивную сумку на одну из свободных кроватей и последовательно достает из нее вещи, складывая их стопкой в тумбу рядом. — А ты чего… с нами поехал? — спрашивает Гера, и тот незаметно дергает головой, словно это поможет убрать лезущие в глаза волосы: — Тут спокойно. Никто не отвлекает. Напишу курсовую. — Ты уже пишешь курсовую? Андрей наконец смотрит прямо: — Ну да. И снимает очки, чтобы протереть их специальной салфеткой, которую достает из-под чехла телефона. Гере хватает нескольких секунд контакта взглядами, чтобы убедиться, что это самые красивые карие глаза, которые ему доводилось видеть. Однако ночью он не может долго уснуть не потому, что у него стояк на чьи-то пиздатые лупалки с длиннющими и густыми черными ресницами, а потому, что Андрей переодевается при нем. Гера беззастенчиво пялится на его торс, будто выточенный из камня, плечи, банки и шею до тех пор, пока телефон не пиликает сообщением: «Палишься, придурок». Закрыв рот, Гера благодарно кивает Ване, который играет в скачанную стрелялку. Хотя вряд ли Андрей что-то заметил, ведь он не обращает внимания ни на кого, будто один в комнате. За несколько дней стало ясно, что особо материалом поживиться не удастся: народ в деревне был не разговорчивый и на контакт особо не шел, все были занятые, не считая стариков. И хотя те были основными носителями диалекта, беседы с ними складывались нерезультативные. — Ну вот что он сказал? — мученически стонет Гера, в третий раз прослушав запись с диктофона. — Бурак? Буряк? — Свекла, — подсказывает Ваня. — Это я знаю, но как он произнес? Что-то между этими вариантами. И остальные слова нихуя не разберешь. — А что ты хотел от человека с тремя зубами? Пошли лучше к продавщице. К ней девчонки ходили, а мы еще нет. Магазинов в деревне целых два — один побольше, другой поменьше. В том, что побольше, продается все, начиная от кирзовых сапог и заканчивая почтовыми конвертами. В маленьком магазинчике выбор более скудный, но зато продавщица общительней. — Тамарочка, а ваши родители случайно не владельцы сауны? Тогда почему я весь греюсь в вашем присутствии? — мурлычет Ваня, подобравшись к прилавку, и продавщица кокетливо хихикает и предлагает купить свежие «Гусиные лапки» и майонез, который привозят только по средам. Оставив друга собирать диалект мадам в пестром фартуке, Гера выходит из душного помещения, где нет вентилятора и даже мухи под потолком послушно потеют, ибо выбора нет — жарко, зато жратвы навалом. На мушиные липучки они смотрят с презрением и средним пальцем во взоре, потому что давно поняли эту жизнь. В отличие от Геры, который давится дымом, когда слышит: — Ты куришь? Тон Андрея такой грозный, что Гера снова теряется и мямлит: — Да я не то что бы, и вообще редко, так, когда хочется… — Можно? — Андрей кивает на распечатанную пачку, и Гера выдыхает с облегчением: — Конечно. Подкурив, Андрей медленно выдыхает дым через нос, и Гера снова пялится, не в силах отвести взгляд. На губы, твердый подбородок, скулы и прямой ровный нос. — Я бросил, — говорит Андрей. — Но иногда срываюсь. — Ага, — невпопад отзывается Гера. — Так ты за сигами шел? — Нет. За сырками. — М? — Сырки, — с досадой говорит Андрей, будто у него спрашивают очевидное. — Творожные. Их тоже привозят только по средам. Сегодня среда. — А, так вот чего ты выполз. Ты два дня у компа просидел, пойдём с нами прогуляемся? — Зачем? — Просто, — Гера улыбается, щурясь, как кот на солнце. — Тут красиво. Ну полчасика с нами походишь, жалко что ли? Отдохнешь от задротства. А я куплю тебе сырки. Самые пиздатые, любые, какие захочешь, хоть с золотой стружкой. У Андрея нет причин соглашаться. Не ради сырков же? Но и отказываться тоже, потому он, прикинув что-то в уме, кивает, хотя Гера и не ожидал, что он это сделает. Всю дорогу до крайнего на улице дома Ваня косится на Андрея, который смотрит прямо перед собой и молчит. Сырки решено оставить на потом, поэтому Гера оказывает сервис исключительно при помощи ораторства, болтая обо всем на свете, пока они не добираются до дома самого древнего жителя деревни — Федора Иваныча, девяносто восьми лет от роду. — Ну, с богом! — произносит Ваня, дергая колокольчик у калитки. Шуму они поднимают много — на звон прибегает коза и начинает громко блеять на фоне собачьего лая из-за соседского забора, а плюсом к этому в глубине двора разоряются своим хоровым «улю-лю» индюки. Однако никто не выходит, и Гера на автомате, как на самого авторитетного в команде, смотрит на Андрея. Тот стоит, сложив руки на груди, но как только встречается взглядом с Герой, снова дергает плечом: — Может он глухой? И толкает открытую калитку. Гера проникает следом вместе с Ваней, и втроем они идут мимо загона с индючьем к сараю, у которого наблюдается движение — дед в количестве одна штука сидит на низкой скамейке у коровы, что вяло помахивает хвостом, отгоняя мошкару. Тоже отмахнувшись от облачка мошек, Ваня спрашивает: — Здравствуйте, это вы Федор Иваныч? — А? — гаркает дед, без всякого удивления уставившись на него. Струйки молока ударяются в ведро с громким звуком. — Это вы… — Чего? — Да я спрашиваю как раз, это вы… — Ты громче говори, олух! — Я говорю… — Это вы Федор Иваныч? — вдруг громко и властно, что аж приходится взяться за балку у сарая от чувств, интересуется Андрей, и дед улыбается беззубым ртом: — Я энто, я!.. От скотина, посмотри на него, а! То, что относится это ни к одному из них, Гера понимает уже когда Ваня летит башкой в деревянную поилку для коровы. И вообще то, пинок рогами под зад от огромного черного козла предназначался совсем не Ване, а Гере, но… Но Андрей, взявший его за пояс и сдвинувший в сторону, так и стоит, прижимая его к балке, пока Ваня барахтается под ржач деда. — Спасибо, — произносит Гера едва слышно, и Андрей моргает. Сначала медленно, потом быстро-быстро, пока в итоге не отпускает его и не делает шаг назад. Лицо у него почему-то растерянное. Правда, оно снова превращается в кирпич, когда Гера фиксирует внимание деда на себе и записывает на диктофон его рассказы об отце, который пропал в русско-японской войне. Под этот бубнеж он уснул бы, если бы не деятельный Ваня, который изучает двор. — О, сфоткай, сфоткай меня! — просит он, сняв футболку и взобравшись на поилку под грустное «му-у». — Типа я колхозник! Андрей выполняет поручение, и Ваня обзаводится новой авой в телеге. Потом заканчивает и Гера, и они уходят. — Ты иди, мы за сырками, — говорит Гера, и Ваня, как и положено понимающему другу, сваливает в тот же момент, оставив их наедине. Через минут десять неловкого молчания Гера уже жалеет об этом — Андрей выглядит так, словно терпит его присутствие за деньги. — Слушай, — Гера чешет укушенную шею. — А ты всегда очки носишь? — Всегда. — А… Ну… Линзы не пробовал? — Зачем? — У тебя красивые глаза. Гера тут же жмурится, потому что внутренний голос произносит отчетливое «блядь». Ему кажется, что даже гуси, идущие домой, навстречу им всем клювом выражают — «блядь». Даже хуй, искусно изображенный в стиле «примитивизм» на дощатом заборе, тоже четко выражает это «блядь». Блядь! Как можно было так проеба… — Я знаю, — хмыкает Андрей. — У тебя тоже. — Мне самых дорогих творожных сырков, — заявляет Гера, бросая перед продавщицей пятихатку. — На все деньги. И если у него снова стоит и он не может уснуть сегодня, то это не потому, что в шаге от него спит Андрей. А потому, что не надо жрать сладкое на ночь. К концу недели становится очевидно — больше из местного населения не надоить, потому Гера за завтраком роется в инете, изучая маршрут до соседней деревни: она еще меньше и жители там менее осовремененные. Улов будет жирнее, сто процентов. — Вер Михална, а ваши родители случайно не добавка к зарплате? Тогда почему мое сердце начинает биться чаще, когда вы приходите? — произносит Ваня, увидев проплывающую мимо кураторшу. — Ох, уймись уже, затейник, — откликается та. — Вот и шо ты такой языкастый? — Я везде языкастый, — лыбится Ваня, и Гера замечает: — По краю ходишь. Трахнет она тебя. — Упаси господь, я же не геронтофил. С аппетитом прикончив макароны с творогом, — оказывается, это пиздецки вкусно — Гера оставляет Ваню дежурить по столам, поскольку его очередь все убирать, и возвращается в комнату. Нужно взять рюкзак и телефон снять с зарядки. Он входит и застывает у кровати Андрея — тот сидит с ноутом на коленях, оперевшись затылком о стену и закрыв глаза. Задремал, видимо. Пройти вот так рядом Гера не в силах, потому наклоняется ближе и рассматривает его лицо. Та точка в уголке века на самом деле — родинка, и ее хочется погладить то ли подушечкой пальца, то ли кончиком языка. Гера почти не дышит, изучая длинные ресницы, пока они не вздрагивают и не поднимаются, а он не проваливается в теплый гречишный мед под ними. — Я это… Ты че на завтрак не пришел? — спрашивает он, отшатываясь. — Надо было доделать. — Потом бы доделал, не жрать теперь, что ли? — Я попозже схожу. А ты куда? — В соседнюю деревню, тут идти несколько кэмэ по прямой через лес, я быстро. Хочу бабок порасспрашивать, наших всех уже по два раза задрочили. А ты… со мной хочешь? Андрей резко отводит взгляд: — Нет, у меня дела. «И хуй с тобой» — внезапно обиженно думает Гера, прежде чем уйти. Настроение — пить, плакать и читать стихи Есенина. Не первый раз, поэтому Гера эти порывы заталкивает как можно глубже в себя. Вспоминается первый прикол Вани, когда тот подошел знакомиться на первом курсе: «Тебя правда зовут Герасим? Так вот почему я так хочу утопиться рядом с тобой». Гере хочется утопиться прямо сейчас, поскольку его симпатия к очередному гетеро настолько неуместна, что аж самому противно, не говоря уже об Андрее. Видимо, именно благодаря этому душевному раздраю он не сразу понимает, что идет куда дольше, чем планировал, да и муравейник под деревом у тропинки подозрительно знакомый. — Ну не, — фыркает он, открывая карту местности. Скорее всего, ее просто давно не обновляли, поэтому он зашел не туда. Еще и телефон так быстро садится… Гера из тех людей, которые до последнего не признают, что происходит пиздец и будут говорить, что все хорошо, и лучевая болезнь тоже лечится, пока не начнут отваливаться конечности. Потому он осознает, что действительное все идет не по плану, только когда остается посреди леса с разряженным в ноль телефоном, не зная куда идти и как он сюда попал. — Еб твою мать! — орет он на весь лес, и птицы срываются с кроны сосны. Гера бродит до самых сумерек, в отчаянии представляя, как сядет на оздоровительную диету из кислых жопок муравьев и мха на закуску, если не вырулит отсюда. Можно ж и несколько дней шарахаться по чаще, да? Его же не сразу хватятся? Ваня скажет, что все пучком, а Андрею и вовсе пох, что соседа нет. А значит… — А-а-а-а! — снова орет он, выражая весь спектр эмоций. И замирает, услышав хруст за спиной. Вспоминая, что, в принципе, тут могут водиться медведи. Чисто теоретически. Гера бежит так, как никогда в жизни не бегал, слыша, как кто-то ломится за ним через кусты. Уже прикидывает, что будет косплеить сцену из «Выжившего», за который ему не дадут Оскар, как слышит позади: — Да стой ты! Андрей врезается в него на полном ходу, снося с ног, и Гера чувствует, как слетает бейсболка с его головы. Если бы это был мультик, то у нее даже был бы свой звук, скорее все «фтю-ю-ю». — Андрюша! — радуется Гера, крепко обнимая рухнувшее на него тело. От Андрея пахнет хвойным мылом и травой, а еще немного сигаретами. Он грозно сопит, и в темноте не видно его глаз, поэтому не страшно: Гера целует его, схватив за ворот толстовки и пьянея от собственный смелости. Первые несколько секунд тот не реагирует, даже дышать перестает, а потом так сильно вжимает его собой в землю, что уже Гера забывает, как дышать. Губы Андрея размыкаются и его язык смело вторгается в рот, вынуждая Геру пораженно заерзать. — Ты… Ты… — только и может сказать он, когда тот отрывается. — Ты если решил сосаться, — Андрей дышит так же загнанно, — то целуйся, а не чмокай. Учитывая, что не так уж далеко Гера и ушел, обратно в деревню они возвращаются быстро. Оказалось, что Андрей ушел искать его, когда понял, что его давно нет, и так как Гера орал каждые пять минут, его мат услышал без проблем. И нашел. И теперь Гера идет за угол школы, улыбаясь, как долбоеб, потому что они с Андреем договорились пойти погулять, как только тот предупредит об этом свою тетку — чтоб не названивала, если не найдет его на месте. Доставая сигареты, Гера подходит к сидящей на бревне фигуре, которая оказывается Ваней. — Че лыбишься? — сразу замечает тот, и Гера томно вздыхает: — Настроение хорошее. Ваня тоже вздыхает — с легкой светлой грустью, как будто именно сегодня лишился невинности: — А я Вер Михалну выебал.