весна не нужна

Потому что нет ничего важнее и бесценнее осознания того, что тот, кого ты ждал, теперь рядом с тобой. 

Холодные ветры блуждают по изрезанной лезвиями и копьями земле. Она иссохла, огрубела, не растут на ней прекрасные цветы. А успокаивает ее белый снег, укрывает от магии и гнева богов, превращает в пустошь богатые равнины.  Коварен снег, словно он дитя самого Локи – бога обмана. Скрывает за собой остатки войн и бесчинства, тела могучих викингов, чьи души ныне пируют в Вальхалле. Он с виду мягкий, теплый, но знает Тэхен, что снег обманчив. Босые ноги жжет от ледяного пламени, холод прожигает кости, разрывает кожу и сухожилия, сковывает в движениях. Тонкие браслеты на лодыжках напоминают кандалы. Теплее кутаясь в меха, омега зябко морщится, с горечью понимая, что совсем не греют они. Опадают белые комья на заплетенные длинные волосы, на украшения деревянные, что усыпают многочисленные косы; на распахнутый мех дикого зверья и тонкие одеяния, совсем не предназначенные для ночной метели.  За спиной раскинулся родной горящий  фольварк, от которого бегут навстречу смерти. Помещичье поселение, некогда принадлежавшее отцу, ушло в руки человека жестокого и деспотичного, нелюбимого и ненавистного. Хан Джиману. Тэхен помнит каждые его прикосновения, ведь те не даровали ласку, нежность, не были никогда трепетными. Мозолистые руки от вечного холода и стального оружия били больно, ломали крылья валькирии. Муж не знал ничего о любви, и омега мечтал научить, показать, на что способен человек, когда любит. Тэхен всегда успокаивал чертей в голове, смывал с израненных костяшек кровь, но Джиман зверел с каждой прожитой секундой.  «– Ты вторую зиму носишь мою фамилию,– рычал, скалил зубы и сносил все в доме,– но так и не смог подарить мне наследника.  Чужие слова метким гунгниром пронзили сердце, ранили, заставляя алую кровь стекать на пол лужей.  – Я слышу с каждого угла, от каждой дворовой собаки, что моя омега больна,– в блеклом свете горящих свеч могучие мышцы опасно перекатываются, видно даже сквозь ночную свободную рубаху. Муж дышит тяжело, загнано, все кричит в нем о желании больно сделать.  Только не понимает совсем, что уже делает.  Тэхен, дрожа телом худым, на колени падает, колени разбивая. Осколки слетевшей посуды со стола в кожу впиваются. Слезы катятся по щекам, молить хочется, чтоб перестал говорить гнусные слова. – Или ты пьешь травы? – Джиман рывком омегу с пола поднимает, в одной руке удерживая. Второй за шею держит, кислород перекрывая. Тэхен слабо головой качает, красные губы приоткрывает. – Я не смею врать тебе, Один мне судья,– хрипит,– молюсь Богам каждую ночь перед сном, но никто не внемлет словам моим… – Выходит, я стараюсь плохо? Исправим, чтоб не трепали грязные слухи. Джиман на пол швыряет омегу, не дает отдышаться, давит своим крепким телом. Не слыша криков и мольб о помощи, срывает одежду и свою, и чужую.  – Кричать не смей! – Приставляет к шее тонкой острый охотничий нож.  – Прошу, остановись,– Тэхен дрожит от страха, боится и слово вымолвить. Понимает головою, что не достучится, ведь глаза альфы заволокло грозовыми тучами – нет в них и капли ясности. – На рассвете схожу к знахарю… Он сумеет помочь нам! – Раньше нужно было просить о помощи, Тэхен,– чужим голосом отвечают ему.  Джиман не целует, не гладит мягко по тонким изгибам, не спешит доставить удовольствие. Двигаясь на собственных инстинктах, Джиман срывается на рыки, переворачивает на живот Тэхена и, сдергивая штаны с омеги, размазывает слюну по члену и туго входит. Не подготавливая омегу, упивается от узости, скалит зубы. Быстрыми толчками доводит себя до пика, кончает внутрь, но не спешит останавливаться. – Мне очень больно, хватит,– просит Тэхен.  Омежьи руки упираются в холодный пол, стискивают осколки. Нежная кожа щек царапается, надрывается, оставляя длинные полосы. Боль разливается по всему телу, расплывается по позвоночнику и разносится по каждой клеточке.  Что-то в груди с лязгом обрывается.  Вышедшая луна – единственная, кто видит страдания, но и она не спешит на помощь, словно потешается, выглядывая из-за туч. – Принеси своему альфе удовольствие, жалкая омега! – Джиман больно хватает за длинные растрепавшиеся волосы, тянет на себя. Превозмогая гадкие чувства, слезы и ненавистную боль, Тэхен слушается, боясь пойти наперекор. Седлая напряженные бедра, думает лишь о скором конце. Поднимаясь и опускаясь на члене, сдирает голосовые связки. Нож не сдвигается с места, все так же покоится в руках мужа, у шеи, и будь немного сил, Тэхен бы вонзил бы его в чужую.  «Надо бежать,– кричит где-то внутри маленькая омега,– убегу, обязательно, убегу! Не дамся ему…» Эта ночь благосклонна. Тэхен опадает от бессилия и уже не чувствует ничего. Зияющая пустота накрывает с головой и подобно снегу, усыпляет и без того уставшее тело. Но Джиман непоколебим: до самого рассвета впивается в тело, наполняет своим семенем, а после… А после, на следующее утро, собирая себя по кускам и отмывая тело от прикосновений мужа, Тэхен учует на Джимане запах течной омеги…» Огонь ловко скачет по деревянным крышам, прыгает от одного домика к другому. Не будь метели, фольварк сгинул бы, превратился в пепел за считанные мгновения, но завывающие ветры остужают пыл. Нет в фольварке никого, ни одной души. Тэхен, зная цену жизни человеческой, ни за что бы не осмелился перебить народ простой, что испокон веков трудился на земле. Созвав всех, отпустил, просил бежать скорее из этих мест чудовищных. «Тяжелые шаги отдавались эхом, и перед смертью не надышишься. У двери слышны копошения: отброшенный мех и скинутые впопыхах сапоги. Муж входит в темную залу, немигающим взглядом омегу осматривает, словно намеревается мысли кровожадные и жестокие разузнать. От Джимана исходит запах сладкий, цветочный, собственного грубого аромата не слышно вовсе.  – Ужин приготовил? Или весь день лежал, зализывая раны? – Тэхен дергается, бесшумно ступая к кухоньке, где на печи стоял еще горячий котелок. – Даже не спросишь меня о том, где был? – Усмешка колючая, ядовитая и злая.  Кадык на шее тонкой дергается, видит муж.  – Все и так понятно, да? – Джиман смеется, расстегивая рубаху и грудь обнажая: она вся усыпана неровными полосами и укусами. Следами страсти и желания. – Замена тебе живет в соседнем доме и радушно принимает хозяина. Кажись, так и до родов недалеко,– бросает невзначай. Тэхен улыбается краешком губ. Помещиков на рабов не меняют. Обида играет по нервам, а чужие слова – хлыст для души, что готова проститься. Проститься со своим обидчиком, кто два года боль неимоверную причинял. Проститься с некогда родными землями, освободив рабов-земледельцев. Проститься с фольварком, детством и ранней женитьбой.  Ночью, когда муж уснет, распластавшись на мехах, а в руках будет трещать факел, огонь обнимет дом со спящим. Омега убежит в спальной одежде, накинув одеяния мужа и позабыв о сапогах, кинется по снегу босым, унесется прочь, вновь обретая свою фамилию, свободу и гордость. » Больше это бремя не будет лежать на душе омежьей. Не осталось от родного дома ничего, погубил Джиман все что мог, и сердце любящее тоже. Потухло пламя, а вместе с ним обиды. Не слышны потрескивания, лай псов, только песни метели различимы слуху. Не видно на ночном небе звезд, вокруг лишь танец снежинок, что поднял морозный ветер.  Понимает Тэхен, что не сумеет пройти далеко, упадет и не останется сил подняться, но промелькнувшие где-то вдалеке и отчетливые мощные и высокие фигуры на конях надежду дарят. И опаляя легкие морозом, Тэхен бежит. Отныне ничего не держит и не станет.

***

Он ведет из похода своих воинов обратно, в самое сердце холода, туда, где родной край. Словно вылит из стали, брони и лат, уверен, серьезен и опасен. Восседая на белоснежном коне, прорывается вперед сквозь глубокие снега, а за ним мерно ступают альфы. Десяток крепких мужчин, вооруженные и облаченные в шкуры диких зверей, каждый нес нажитое: золото, богатые меха, драгоценные камни.  – Метель поднимается, ярлЧонгук,– замечает правая рука его – Юнги, обращая взор куда в снега, щуря глаза хитрые. – Видеться ли мне, но в снегу затаился кто-то? Поднявшийся ветер путает подобно бесу снег, бросая в очи его.  – Шкура волчья в сугробах! Волк!  – Твоя добыча в этот раз, Минхо! Голоса плохо слышно чрез завывающую метель, Чон насторожено берется за лук, но видит руки тонкие, а после и косы темные растрепавшиеся, и гаркает: – Не смей!  – Берегись, я иду! – громыхает воин, натягивая тетиву.  Коня вмиг поворачивает, опешивших альф разгоняя. Слышат они вскрик тонкий, видно омеги юной, и за ярлом скачут. Пред взором и впрямь она: белоснежный, худой и замерзший, но взгляд твердый и суровый, а губы белее снега. Вжимается в меха темные, оседая на колени, исподлобья оглядывая альф. Красными и еле двигающимися пальцами обнимает себя. – Не то сама валькирия…– ругнувшись грязно, молвят, таращась.  Ропот стоит: глазам не верят воины, откуда ж взяться тут омеге? Среди бушующей непогоды одет не по одежде, совсем один.  – Ранен? – Ярл Чон взглядом одаривает метким и сканирующим, словно все об омеге считать хочет. С коня слезает и рядом садится, чтоб взор пытливый устремить на лицо худое.  В ответ головой качают, губ не размыкая.  – Откуда ты здесь? – Тэхен испугаться не успевает пальцев горячих на лице своем. Они совсем уж огнем полыхают, пока собственная кожа льдом покрывается. Еле отвечает, не переставая телом трястись. Шепот напоминал хруст снежинок: едва слышимый, таящий. – От мужа ушел из фольварка родного,– не таит правды, альфу осматривая бегло. – Ты не отсюда,– замечает, смаргивая иней на ресницах длинных.  – Пред тобой ярл самого севера, омега! – гневно и громко произносит незнакомый воин, что вмиг тушуется под злейшим взглядом Чона.  Дела теперь уж до этого нет никакого. Тэхен осовело моргает, голову склоняя. Холод к сердцу подбирается близко, заставляет глаза закрыть и упасть прямо в огненные руки ярла… Тот подхватывает тело ледяное быстро, не давая снега колючего коснуться и на руки поднимая, к груди прижимает.  Вдвоем седлают коня: великий правитель севера и теперь уж безродная омега. – Подай мех,– устало просит Чонгук, заворачивая юношу потеплее. Одной рукой поводья держит, а второй в объятиях стискивает, чувствуя, как нос чужой в шею его вжимается, а ладони согреваются.  Юнги лишь просьбу выполняет, хитрыми очами сверкая во тьме. Не задает вопросов лишних, хотя ярл не имеет нрав добродушный. А потому лишь ждет, когда они доберутся до их земель, чтоб выискать ответ.  Слабые души холод присваивает себе, и Тэхен отдаться хочет ему во владения, вот только не позволяет огонь, исходящий от груди Чонгуковой. В небытие проваливается и сразу же вздрагивает, отгоняя костлявые пальцы смерти. Она по пятам следует, в снегу таится волком, но близко не подходит, дыхания ее не чувствует омега. Потому что от нее спина крепкая закрывает как щит воина. 

***

Север обманчив, переменен, подобно своему брату – ветру. Приказал он метели сгинуть и замолчать, чтоб перестала тревожить викингов и дала огонь разжечь. Скрыл тучи темные с неба, обнажил месяц.  Ночлег под открытым небом привычен и не опасен для диких альф, но для омеги хрупкой – погибель. Костер разжигает до самих звезд – высокий, сильный, чтоб смог отогреть озябшее тело, а на притоптанный снег мех расстелили.  Чонгук устало на снег валится, на безмятежное лицо поглядывая. Юноша не спит безмятежно: кулаки к шее прижимаются, хмурится, губы сжимает. Ворочается, но теплые одеяния не скидывает. Альфа к ладони чужой тянется и выдыхает спокойно, руки тонкие и теплые, чуть шершавые и сухие. Поднимается с места и к воинам идет, что расположились поодаль и ждут, чтоб с ярлом разделить жареное мясо. – Север помнит каждого своего сына, а потому и благосклонен он к нам этой ночью,– замолкают альфы, откладывая переговоры. Их лица серьезные и собранные, тени от костра отбрасываются на кожу грубую, добавляя к возрасту молодому морщин. – Три года длился наш поход, и все это время ветер гнал нас вперед, терзал и выл, смерть призывая, но как бы не пытался сломить – ничего не вышло. Мы продолжаем путь, наши кони здоровы, а сумки набиты,– улыбка клыкастая красит Чонгука, что поднимает фляжку с аквавитом. Не призывает воинов следовать за собой, но те пойдут безоговорочно, проследуют по пятам, боготворя ярла – своего правителя, вожака.  – Скёль! – Громом слетает клич из голосов воедино.  Алкоголь и мясо утоляют аппетит, накрывают теплым солнечным днем, когда тают льды и проступает зеленая трава. Родившимся и выросшим в вечных походах такие мгновения кажутся раем, а дорога обратно, домой – сном, что медленно перетекает в явь. Но вернувшись к семье, вновь рвутся в путь, в опасные земли, где подстерегает опасность в каждой снежинке. И все, чтобы утолить жажду в боях, добыть славу, чтобы в окрестностях слагали легенды о воинах, способных перешагнуть море, убить голыми руками волка.  И вырастить сына, передав ему свой нрав и характер, чьи походы запомнит весь земной шар.  – Ярл Чон,– зовет Кан – один из воинов, совсем юный альфа, отроду которому двадцать зим,– что прикажете с валькирией делать? – отворачивается от всех, пряча щеки горящие в меху.  – Неужто в сердце засесть успела? – Чонгук усмехается по-доброму, неволей в сторону смотря, где спит безымянная омега. Отдыхает и греется подле снежного ложа Чона.  – Омегу ярла не забирай, тебя жених ждет,– смеется Юнги, откладывая чуть мяса нежареного ото всех, чтоб не позарился никто, и парню осталось.– Тридцать шестую зиму в одиночестве не протянет,– гневливый взор Чона выдерживает стойко, даже бровью темной не ведет. А Кан вздыхает угрюмо: жених ждет терпеливо и верно дома, а он в терзаниях сердечных измывает себя.  – Но с собой-то возьмем? – с последней надеждой спрашивает, желая, чтоб ярл дал положительный ответ и позволил омеге сесть на его коня, чтоб руки тонкие обвивали крепкую талию, а сама валькирия жалась крепче.  – Захочет – возьмем,– слетает с языка безразлично. Видывал и вкушал омежью красоту, дотрагивался до самых потайных мест, но никогда не шептал сокровенное: «Люблю». В родных землях сотни юных парней желали ярла, мечтали сыновей от него, но получали лишь одну ничтожную, но безумную ночь. Тела сгорали от возбуждения и желания, разум застилали инстинкты, извращенные мысли, но на утро все заканчивалось, без возможного продолжения.  Губы молили о поцелуях, но не получали. Руки молили об объятиях, но не получали. И сердце молило о любви, но не получало никогда.  Оно устало, оно бьется наперекор всему. Оно способно работать без любви, но ценой долгих странствий и битв, кровоточащих ран и холодных ночей. Ярл Чон привык. Но сейчас сердцу неспокойно, недовольство захлестывает от невнятных слов своего воина. Нескрытая мехом кожа у шеи еще помнит тепло омежьего дыхания, сквозь одежды чувствовались касания холодных пальцев, что медленно согревались. Ярл не забыл тот взгляд темных глаз. И вряд ли сам парень того ведает, как разводит огонь в сердце альфы. – Должно хватить, чтоб силы появились,– протягивает мясо Юнги, когда воины, лениво потягиваясь и чуть захмелев, уже улеглись. Мин больше и слова не говорит, закидывает в костер еще хвороста и проводит по примятому снегу рукой.  Безмолвно подталкивает вперед. Чон вздыхает, но противиться не хочет, не может. Чужой покой тревожит тихо, мягко приглаживает мех на плече омежьем. Выныривая ото сна, Тэхен голову вскидывает в испуге, подбираясь. Отпрянул неожиданно, на мгновение думая, что Джиман смог добраться до него и увести обратно, в фольварк, но взгляд лишь цепляется за черные глаза, совсем другие, нечитаемые и загадочные, крупный нос и распахнутые губы. Перед ним – спаситель, а не жестокий муж.  Омега оглядывает местность и слышит громкий треск хвороста, замечает, что вьюга спала, а сам он укрыт теплыми одеяниями, что пахнут терпким запахом альфы. Ярлом Чонгуком.  – Не стоит пугаться, тут тебя никто не тронет,– не позволит и коснуться пальцем. Робкий, неуверенный, недоверчивый кивок – ответ на уверенно произнесенные слова.  – Каково твое имя, валькирия?  – Тэхен,– бормочет, и голос его напоминал шелест осенних листьев – безмятежных, уставших. – Спасибо за то, что взяли меня, ярл Чон,– внезапно благодарит. Нет ничего, кроме искренности в омеге. На лице возникает легкая улыбка, она, верно, сумеет затмить само Солнце. Маленькие, еле заметные морщинки вокруг глаза проступили, но и они не способны обезобразить.  – Силы не появятся из морозного воздуха,– на руках Тэхена – миска с мясом, в руках Чонгука – его собственное сердце. – Если пожелаешь, можем пожарить его на костре.  – В сыром больше пользы, нежели в жареном,– качают плечами и не смеют просить ни о чем.   – Уверен? – Вы и так сделали много для меня,– признается, наслаждаясь едой. Не чурается, не брезгует. – Я в долгу перед… – Мы бы не оставили тебя там, совсем одного,– потерянного, уставшего до смерти, продрогшего,– не благодари за это, не смей говорить таких слов,– Чонгук нахмурен, чуть недоволен и тверд. – За помощь никто не должен отплачивать.  Тэхен удивленно моргает, губы поджимает и кивает головой, пусть и не согласен. Но для себя решает, что не станет протестовать и приносить проблем.  – Завтра на рассвете мы продолжим путь, тебе стоит отдохнуть,– говорит, завидя сонные глаза напротив. Порывается встать, чтоб не мешать и уйти, но тонкая рука незатейливо и совсем невесомо дотрагивается до сухой и стянутой кожи костяшек, прося остановиться.  – Вы не ляжете? – Тэхен напоминал дитя, чей искренний и светлый взор, казалось, мог разрушить тьму. – Это ведь Ваше место? – кивает на притоптанное ложе рядом с собою.  – Сделаю обход и вернусь,– заверяет, сам того не замечая, как успокаивает и успокаивается. – Доброй ночи.  Усталость взяла над организмом верх. А оставшееся после Чона тепло убаюкивало и пленило. Тэхен уснет и даже не почувствует, как вновь поднимется метель и запоют ветры. Они захотят испугать, ослабить, но Чонгук не даст: прижмет к себе ближе, позволяя опалять дыханием местечко у шеи, там, где ставят метку, согреет и станет охранять чужой сон. Дыша в макушку, альфа тяжело вздыхает, ощущая боль в груди.  Потому что где-то внутри тает ледник. 

***

Утро прозрачное и непривычное. Тэхен, проснувшись слишком рано, наблюдал за чужим спящим лицом украдкой и стыдливо кусал щеки с внутренней стороны. Знал и понимал, что заглядывался, отмечал маленькие приглянувшиеся детали, которые ночью увидеть не мог: россыпи маленьких, совсем крошечных родинок и шрамов, неглубокие морщинки. Рделся от объятий и с горечью думал, что лежал рядом с занятым альфой, и дома его непременно ждали муж, сыновья. От этого становилось худо: сам сбежал от нелюбимого и бесстыдно рассматривал, верно, занятого альфу. Медленно выпутываясь из объятий, не тревожа сон, Тэхен растирает лицо и мысленно ругается на себя за слабости. Нельзя и думать о тепле, нет, о жаре, исходящем от мужчины, запрещает и просит не вспоминать. А вспоминаться будет ему, не видавшего такого отношения и заботы, чуткости и сострадания, захочется вновь ощутить альфу.  Подходя ближе к горящему костру, Тэхен замечает сидящего воина. Альфа умело орудовал ножом, нарезая мясо, а после удивленно поднял голову, завидя приближающуюся худую фигуру. – Доброе утро, валькирия,– приглашает сесть рядом, а омега, неловко засеменив, присаживается и решает помочь. – Хорошо спалось? – не говорит, что видел, как омега теснее жалась к ярлу, а тот лишь крепче прижимал, улыбается покрасневшим щекам, хотя отмалчивается парень и сетует на мороз, кусающий за кожу.  Тихий разговор наполнен красками, опытом. Юнги – воин, проводящий всю жизнь в походах, оказался чутким собеседником. Он много рассказывал о жизни на севере, культуре и быте, что отличался от того, который строился в родных краях Тэхена, о своей семье – муж Чимин и трое подрастающих сыновей, одного альфа собирался взять с собой в странствия. Глаза Мина загорались, а голос, наполненный гордостью и любовью, повышался на пару тонов выше. Омега искренне улыбался и втайне надеялся, что однажды сможет также: восхвалять своего альфу и гордо носить его фамилию, сыновей в своем чреве. Гордиться своей семьей. А мысли вновь уносили к Чонгуку.  – Семья для воина не просто слово,– направляет в нужное русло разговор. Вот только нужный разговор для кого? – Это его обитель тепла, одни эмоции могут придать сил для кровавых битв, и как бы я не говорил об этом ярлу, он все никак не хочет меня послушать.  Тэхен удивленно прожигает его, замечая проснувшихся воинов. Среди них и Чон, поправляющий меха на плечах. – Его свободное и одинокое сердце мечтает биться в унисон с другим, хотя в этом никогда не признается. – Юнги замолкает, а Тэхен хочет задать ему вопросы. Их много, но он упорно молчит.  Омега успел себя накрутить, а Мин легко смог все исправить.  Завтрак выдался вкусным и сытным, Тэхена никто не считал чужим, бесполезным. Альфы, на удивление, шли на контакт и предлагали помощь, особенно Кан, сидящий напротив. Он навязчиво предлагал свою порцию, хоть мяса хватало, Тэхен и сам не прочь был поделиться. Зыркал недовольно и собственнически, стоило плечам омеги и ярла коснуться на мгновение. Тэхен откровенно не понимает его поведения: несдержанность Кана била по нервам, его сгущающиеся феромоны свербили в носу. Напоминал беспощадного и жестокого Джимана. – В чем дело? – Чонгук рявкает, не сдерживаясь. Он видит чужие потуги к омеге, не подпускает ближе и напоминает:– Твой жених не будет в восторге от твоих поступков.  Кан волком глядит. Вся ночь пролетела за мыслями о валькирии, что дремала под боком ярла. Глупые чувства кололи грудь и один единственный вопрос резал без ножа: почему он, а не я? Не молодой воин с хорошей репутацией, а взрослый мужчина, что живет ради битв?  – Я принял решение повременить с торжеством,– говорит гордо,– потому что влюблен в другого. А взгляд его пожирающий, раздевающий, скользкий и нервирующий. Тэхен поражено глядит в ответ, качает головой в знак протеста и отсаживается чуть назад, откладывая мясо.  – В кого же? – Юнги усмехается, зная ответ. – Мое сердце трепещет от тебя, валькирия,– признание вырывает удивленный вздох. – Ответит ли твое тем же? А то только и может тянуться к Чонгуку, что смотрит, смотрит, смотрит. Тэхен боязливо глядит в ответ, желая, чтоб поняли без слов. И его понимают, ему отвечают и просят не беспокоиться. В глазах у ярла злость, дикость. – Тэхен занят,– рубит на корню Чонгук. – Кем же? – Ярлом Чоном. Поляну накрывает безмолвие, молчание. Воины не раскрывают ртов, наблюдают тихо, переглядываясь. Они не имеют и представлений, когда же смогла зажечься любовь, когда чувства, родившись, сумели показаться всему миру. А Тэхен стыдливо опускает взор, мысленно себя по губам бьет за такие громкие слова, боясь. Но Чонгук лишь пышет уверенностью и не спешит сказать слово наперекор Тэхенову.  А ледники все тают, превращаясь в пар.  Они продолжают путь: на одном коне двое, и омега не смеет поднять взгляд.  – Я не смел говорить такое,– бормочет, но знает, что его слушают внимательно,– не подумал о том, что Вам может быть неприятно. – Ты опередил мои слова,– шепчут куда-то в макушку, а после громко вдыхают природный аромат, заставляя краснеть.– Сказал бы я их чуть раньше твоего, мой язык бы не повернулся просить о прощении. Так что и ты не делай этого. Не забивай голову ерундой, не бойся сказанных слов, не бойся того, что испытываешь ко мне, ведь это, кажется, взаимно.  – Ярл,– поднимает взор на цепкие черные глаза, ощущая горячее дыхание на своей щеке,– это ведь сказано не ради того, чтобы обезопасить от… – Не сомневайся,– в себе, в своих чувствах, во мне. Молчание громче слов, сердце бьется в такт чужому.  Тэхен верит, хочет доверять и будет. У него нет причин, чтобы делать это, но и нет причин, чтобы не… На выступах – мир на ладони. Отряд продвигался вдоль фьордов – узких, извилистых и глубоко врезающихся в сушу морских заливов со скалистыми берегами. От незамерзших волн пахнет солью и свежестью, пахнет необычно, по-новому. Смотреть свысока на воду страшно, высота всегда пугала, но манила, и сейчас хотелось лишь дотронуться рукой до самого дна.  – Мы на подступах, совсем скоро окажемся дома,– свой дом Тэхен потерял, бросил, оставил в прошлом. Получится ли здешние края назвать домом? Очень бы хотелось. – Юнги подготовит свободную хижину для тебя,– говорит «не волнуйся за будущее» и смотрит пристально, закрепляя свои слова.  Дает свободу, а Тэхену и не нужно вовсе. Ему бы подольше побыть с ним…  – Волнуешься? – Не смеется, не ухмыляется, лишь интересуется. На севере народ строптив, тверд.  – Но ты ведь будешь рядом, да? – С какой-то надеждой и теплотой спрашивает омега, чувствуя сквозь теплые меха чужую грудь.  Езда вдвоем стала привычной, полюбилась, хоть и потом ныли мышцы, болело тело. Боль мелочна, когда тебя удерживают рядом, не давая упасть.  – Да.  «Да» вселяет что-то неземное, пушистое и теплое внутрь, туда, где живет душа. Одно слово способно погубить или спасти, и сейчас, того не ведая, ярл избавил от мучительных ожиданий будущего. Вот так просто ему доверяют, потому что знают, что Чон не бросает на морозный ветер необдуманные речи.  Слова громкие, а поступки – громче.  Тэхен не понимал, чем заслужил к себе такое отношение. Его укрыли от смерти, а сам он, верно, обрек бывшего мужа на страдания. Омега не хочет размыкать рта, не желает рассказать о зловещей правде, почему же бежал с викингами, но понимает, что однажды не сможет утаить. За двое суток мысли сменяли друг друга быстро: от былой горечи до нежных чувств к ярлу и обратно.  Тэхен непременно расскажет обо всем, даже если страшится Чонгука, его реакции, потому что альфа имеет право знать правду. Омега поймет, если ярл потребует уйти. Тэхен уйдет со скрипящим сердцем, подгоняемый кружащимися снежинками, и они, опадая, сумеют замести следы… Воинов встречают жители небольших земель, правителем которых был Чонгук. Сотни омег, детей, стариков и альф, оставшихся для защиты окрестности и облаченных в теплые меха, смотрели на викингов восхищенно, кричали и пели песни о доме. Воины, позабыв обо всем, бежали к родным, стискивали в своих крепких объятиях и с нежностью глядели на сыновей, мужей. В воздухе царила радость долгожданных встреч, веселье задушило тоску. Тэхен с щемящим сердцем впитывал атмосферу теплоты, которая исходила от самих сердец. Стоя посреди дороги в одиночестве и ожидая верно Чона, отошедшего поздороваться, омега улыбается искренне, запечатлевает миг в своей душе, прижимая руки к груди. Видит, как Юнги гладит по макушкам сыновей, треплет за волосы и смеется, как жених Кана утягивает воина в поцелуй, а тот словно и позабыл о том, что хотел повременить со свадьбой, отвечает.  Мгновения, важные сердцам, не одному, а всем. С долгого и изнуряющегося похода вернулись мужья, отцы, братья, сыновья. Повозки, шедшие в середине всегда, были полны золота, меха, дорогих материалов. Каждый воин сумел привезти любимому и дорогому человеку что-то ценное, желая, увидеть улыбку. Но она появлялась всякий раз, даже когда альфа возвращался с пустыми руками. Потому что нет ничего важнее и бесценнее осознания того, что тот, кого ты ждал, теперь рядом с тобой. 

***

Тусклый свет мерцал и отбрасывал причудливые тени и меха. Хижина небольшая и уютная, теплая. Север напоминал морозную сказку, которую каждый вечер рассказывал папа перед сном, а народ, живший тут, строптивый, доброжелательный и свободный. За полгода жизни здесь, на окраинах бушующих морей и холодных ветров, тепло, таившееся в сердцах смогло перерасти в жар, сумело как росток дерева окрепнуть и дать корни.  Тепло, которое чувствовал Тэхен тогда, в самую первую встречу от Чонгука, согревало по сей день.  – Вернулись! Вернулись! – Улыбка просилась на лицо, а ноги сами несли поскорее на улицу, где давно царствовала ночь. Тэхен ждал и дождался. После прибытия домой ярл недолго был дома, вновь повернул воинов, заверив одной омеге, что вернется совсем скоро. Разлука, длинной в пять месяцев, оказалась невыносимой, слезы сами наворачивались на глаза. А сейчас она словно усилилась, Тэхену хочется прижаться к крепкому телу поскорее, теснее.  – Чонгук! – вскрикивает, топчась на месте. Альфа, восседая на вороном коне, улыбается, находит глазами силуэт худой и жадно рассматривает. Успел и он соскучиться до дрожи в руках. Летит омега в его объятия, льнет ближе и целует сладко в уста, кусая за нижнюю губу.  Тело податливое и разгоряченное, Тэхен не может устоять перед ласками и поцелуями, покрывающими плечи и ключицы. Одежд на них нет давно, она скрывала манящую кожу, что блестела от капелек пота. Чонгук не сдерживается, трогает потайные местечки, лижет и мучительно медленно растягивает под себя. Стоны, слетающие с губ, возбуждали, заставляя сердце разгонять кровь быстрее. – Ты так сладко пахнешь,– на ушко ложится шепот, а шумный вздох у шеи гонит по коже мурашки. – Мой жених пахнет весенними цветами, я прав? Тэхен раскрывает удивленно глаза, с присущей только ему нежностью оглаживает небритую щеку. Губами легонько дотрагивается до чужих, ласково потираясь носом о скулу альфы. Страсть меняется на тягучее чувство, на теплую любовь.  – Жених? – спрашивает тихо и укладывает Чона на себя сильнее. Так, чтобы было тяжело дышать. Так, чтобы задыхаться. – Не желаешь связать со мной жизнь?  – Мечтаю об этом,– признаются ему. Тэхен жмурится от внезапного толчка, ловя губами отрывки воздуха и теплого дыхания.  С ума сводят прикосновения, поцелуи и сам Чонгук, его откровения и желания. Он альфу уже давно, а его – еще раньше. Кажется, сам Один велел им столкнуться однажды, а теперь и великий Бог не в силах их разъединить.  – Тогда ты примешь его? – в руках Чонгука блестит золотое кольцо, которое садится на омежий палец. Отныне его никогда не снимут, станут оберегать. – Присмотрись к нему внимательнее.  На тонком золоте выцарапано солнце, что всегда освещает путь в тяжелых и долгих походах, и пусть, катясь по небу, оно теряет остатки тепла. У Чонгука появилось свое, пышущее жаром, любовью. Север продолжит нагонять на край морозы и ветры, пожелает напугать своим холодом, но ему не поверят, его не станут бояться. Обретя семью и дом, Тэхен больше не прольет кристальных слез, он отпустит страшное прошлое и сделает шаг в счастливое будущее вместе с мужем, с великим ярлом Чонгуком. Любовь во время вечной зимы возможна и ей не нужна нежная весна…