Скажи-ка, дядя...

Для Игоря Грома город над вольной Невой, а вместе с ним и все его медные всадники, шинели, дворцы, дворы, ямы, колодцы, захудалые места, крыши, вольные просторы, пышечные, опопсевшие достопримечательности, фонды, старые и новые, площади и гул вечеров, значит если не всё на белом, чёрном и нейтральном свете, то очень многое. Тут протекла вся его жизнь, и ни одно другое русло не нужно было ей, обладавшей возможностью течь в соседстве с Невой и Мойкой. Наверное, поэтому он так уподобился самым стереотипным петербуржцам (Игорь ни за какие деньги и коврижки не собирался говорить мерзкое, но такое фонетически верное "петербургцы". Просить его об этом могла любая фигура в его жизни, вплоть до Пчёлкиной с её вокруг-да-около-филологическим профилем, но он не дурак и отнекиваться от не то, что не прошеных, а от вовсе не требующихся советов умеет, пусть даже и получает после этого не самые добрые и нежные слова в свой адрес, а иногда и не совсем лестные видео-эссе...) и категорически, до зубного скрежета и дрожи в коленках отказался воспринимать Москву в качестве существующей в этом мире единицы площади. Ещё со школы. Поэтому, например, он в десятом классе, когда все поехали на экскурсию в город, в названии которого многое "для сердца русского слилось", он взял и поехал... на дачу к Прокопенко копать грядки. Те его об этом не просили и скорее настаивали на том, чтобы он отправился покорять столицу, но Игорек не зря был сыном Константина Иг-г-грича Грома: упорство — а, если говорить точнее, упрямство — текло по его венам, подобно... читатель сам догадается, какой реке. Стоит ли говорить, что все грядки были перекопаны? Игорь не знает, но сейчас, в очередной раз рассказывая сию историю какому-то непонятному молодому человеку в бежевом пальто, с которым судьба свела его в самом обыкновенном баре со стенами из красного кирпича, обитыми чем-то уж больно походящим на медвежью шерсть, он считает, что не стоит. Это же и так понятно. Ну, ему. А молодому человеку это понимать вовсе и не обязательно. Хотя бы за этот иронический взгляд. — Вот ненавижу я Москву, и всё тут! И нет в ней нихуя хорошего, ни пизды! Никого! — Ну, насчёт хуёв я бы поспорил... — взгляд собеседника медленно превращается из иронического в блядски-иронический, и Игорю это не то, чтобы доставляет искреннее удовольствие. — Или ты всё-таки трахался с москвичом и получил ужасные воспоминания, а, дядь? О, "дядь". Какое противное обращение, аж блевать тянет. По-московски. Но надо бы разубедить сего интервьюера в том, что Гром бы подпустил жителя одного из домиков старой Москвы к своему драгоценному и далеко не маленькому хую. Про последнее можно и не упоминать. Но Игоря это не останавливает. Блеск в глазах мужчины, тем временем, становится просто блядским. — Значит, не подпустишь москвича к своему хую? — Не подпущу. — Уверен? Он его, че, на слабо берет? Не на того напал. — А вот если и уверен? — Тогда будь уверен дальше. С этими словами, мило улыбнувшись, незнакомец спрыгивает со стула у барной стойки и, поправив пальто, гордо идет к выходу. И Игорь охуевает. Потому что впервые его обломали прямо на месте. Причем, видимо, сделал это как раз москвич. Сука. — Э, блять! — Гром орет через весь зал, полный... будь он в Москве, сказал бы, что алкашей, но он не в ней, так что скажет, что ищущих вдохновение людей искусства и честных трудяг, ищущих отдыха. — Ты из Москвы, что ли? Эй, тебя зовут-то как? Стой ты! Игорь наскоро оплачивает счет, удивительно маленький, и несется из бара вон. Осматривается, пытается поймать хотя бы кромку, хотя бы лоскуточек пальто, хотя бы... да хотя бы что-то. Но понимает, что, кажется, сам рискует затеряться в колодцах, дворцах и многом другом. А это уже будет позор. Мозг пронзает одна простая мысль: "Ну и хуй с ним!". Обыкновенный московский пижон, чьё поведение только подтверждает его позицию. Да он сейчас себе в два счёта отыщет кого-нить на вечер, и... ...и Игорь никого не отыскивает. И уезжает домой. Баюшки. Ебанный, но не выебанный москвич ему снится. Плохо дело. *** Воскресенье проходит в тщетных попытках выяснить, кто же из жителей бескультурной столицы вчера так его обломал. У Грома уже не остаётся сомнений, что это был москвич. Остаётся только сомнение, что он его найдет. Всё более и более подтверждающееся. А значит, пора звать на помощь лучшую сыщицу и просто шикарную женщину. Шикарная женщина в лице Пчёлкиной отказывается зваться. Юля в то утро могла стерпеть многое. Очередную встречу с Теребкиной. Очередной переброс с ней парой-тройкой взаимных колкостей. Очередная попытка вспомнить, зачем она вообще решила приехать на одну выставку со своей главной соперницей. Очередное осознание, что с соперницами обычно не целуются в дёсны, прячась за углом галереи, как школьницы... И чудесное настроение. Вплоть до звонка Игоря. Игоря, разливающегося то ли мысью, то ли мыслию по древу о том, как он встретил в баре пиздатого мудака (читать "москвича"), с которым ему надо поквитаться, и Юля, наверное, может ему помочь. Юля, конечно, может. Но у Юли и без этого дел полно. Неотложных. Уже. — Игорь, ты... понимаешь, что твоё разделение людей на людей и москвичей немного вредит твоему медийному образу? — в голосе Игорь не чувствует ни иронии, ни сарказма, Юля явно спрашивает его совершенно искренне, значит, над ответом надо подумать. Хорошо подумать, не опозориться. — ...да нет, вроде, а чё? В ответ Гром слышит только пиликанье, извещающее о том, что разговор окончен. Ну пиздец, его вообще все кинули! Ну и ладно! Сам он всех найдет! Точнее, не всех, а этого одного придурка! Вот возьмет — и найдет! Чего бы ему это ни стоило! — Напомни, почему ты так держишься за его медийный образ? — Напомни, почему ты решила заниматься зависимой журналистикой? — Какая же ты сука, Пчёлкина. — Взаимно, Теребкина. — Если свободна вечером, то мой адрес ты знаешь. — Знаю. До вечера? — До вечера. Вечер оказывается томным у всех, кроме самого Игоря. *** Утро понедельника врывается в жизнь Грома массой веселых событий. Сначала — небольшим пожаром на кухне, который он героически ликвидирует сухой тряпкой (решил, значится, впервые за долгое время нормально поесть, яичницу пожарить...), потом — ледяной ванной (может же человек повернуть не тот кран, да?), затем — упавшей на него с неба (или просто с крыши, или он сам не понимает, откуда) листовка с рекламой какой-то компании дорожно-транспортных перевозок, после — стендом Сан-Сергеича-Пушкина, который он умудряется задеть плечом и феерично грохнуть, а напоследок — видом всего города, как на ладони. Радует его только последнее, но искренне и честно, Игорь задумывается о том, что такое начало недели ни к чему хорошему не приведёт. Во-об-ще. Зато, вон, Димке хорошо. С букетиком приехал. Угадай, что называется, от кого... ...Игорь не успевает угадать, потому что, не пойми откуда, находит у себя на столе ни что иное, как... коробку. Обыкновенную. С ярко-красной биркой в виде небольшой открытки, на которой золотыми буквами красуется надпись "С первым сентября!", а внутри располагается банальный стишочек в стиле "Ты сегодня — первоклашка, ты сегодня — молодец!". Ну охуеть подарочек. Он школу кончил много лет назад, вроде бы, да назад не собирался. Коробка сама какая-то... подозрительная. Надо бы, по-хорошему, её нейтрализовать, мало ли, что в ней. Но Игорь идет не по хорошему, а по лучшему пути и прячет коробку под стол. Дома откроет, хуй с ней. А на взгляды дорогих коллег можно и забить всё тот же хуй. Мало ли, что ему прислали — не их дело. Наверное. *** Рабочий день имеет свойство тянуться, Игорь не имеет свойства возвращаться домой к кому-нибудь. У Димки есть Хольт, у Юльки – подружки, у дяди Феди есть тётя Лена, да и, чего греха таить, почти все его коллеги – примерные семьянины. Один Игорь домой все эти годы возвращается медленно и тягуче, пытаясь насладиться городом и его жизнью, возможно, слишком размеренной, но живой. В этот вечер Гром несётся домой как на крыльях, только, думает, со стороны он больше походит на вороватого громилу, чем на лёгкую канарейку, спешащую свить гнездо и тащащую в него всё, что ни попадя: в случае Игоря – это коробка, в случае канарейки… интересно, а они вообще гнездятся? Столько странных вопросов и так мало странных ответов, что он и не замечает, как оказывается с канцелярским ножом перед коробкой, сидя на диване. Внутри оказывается пять чёрных прямоугольников с наклейками грязно-жёлтого цвета: «ПОН», «ВТОР», «СРЕД», «ЧЕТ» и «ПЯТ (откр. утр.)». Приплыли. Он притащил домой набор бомб, который вскрывать, конечно, не стоит, это плохо и… – …чё? Лермонтов? …и это оказываются не бомбы, а книги. Блять, может, таинственный отправитель перепутал адреса, и это должен был быть подарок какой-нибудь первоклашке? Нет, ну Игорь не знает, может, он правда похож на маленькую девочку с бантиками со стороны, но, вроде бы, нет. Надо будет спросить у кого-нибудь. А пока что можно и открыть книжечку. Сборник стихотворений и поэм, значит, Михаила Юрьевича Лермонтова… помнится, Димка предлагал ему билеты на какую-то его пьесу про картёжников и бал… на «Пиковую даму», наверное. Ну, изучив оглавление, Игорь понимает, что пьес в книжке нет, зато есть помеченная красным цветом страница под гордым числом «134», на которой располагается стихотворение «Бородино». Игорь всю жизнь думал, что это – поэма, но жизнь имеет свойство удивлять. На странице его ожидают две бумажки. Первая – «Читай вслух то, что выделено красным». Вторая – какая-то неразборчиво написанная хрень с шифром. Ещё бы знать, с каким. Игорь узнает. А сейчас, время начинать художественное чтение вслух. – Скажи-ка, дядя, ведь недаром Москва, спалённая пожаром… – на этом моменте выделенные красным строчки заканчиваются. «…и чё это была за херня?» – ничего другого в голове у Грома не возникает. Ну, дядя. Ну, Москва. Стоп. Дядя. Москва. Где-то он уже слышал эти два слова в одной связке. Остаётся только понять, где и когда, но сначала – разгадать шифр. У Игоря уходит час. Потом два. Потом три. Потом он хочет бросить телефон в стенку, но вспоминает, что Юлины подарки слишком дороги его сердцу. Потом он всё-таки составляет из непонятных символов самую обыкновенную ссылку, трижды проклиная её отправителя, и уже даже думать не хочет, что он по ней найдёт. А находит он историю, в которой тот самый москвич с «дядей» смачно так обсасывает фруктовый лёд. Красиво. Аж по губам течёт. Игорь засматривается. В домашних штанах становится тесно. Как там его Юля учила? Огонёчки отправлять?.. Он отправит. Тем более, повод. «Москва, спалённая пожаром…», а тут пожар у Игоря в штанах. Да, он отправит. Только передёрнет, как школьник, на этот светлый лик. Нет, сначала – отправит, потом – передёрнет. Чтоб было честно. В ответ с аккаунта с, как замечает Игорь, всего одной публикацией и без внятного имени, приходят два слова. «Умница, Гром» А, нет, ещё одно. «Поиграем?» …он точно передёрнет на этот светлый лик. *** День вторника проходит в ожидании вечера и попытках вспомнить, какие ещё произведения русской классики содержат Москву. «Горе от ума»? «Евгений Онегин»? Что-то из Маяковского? А почему вообще из русской классики? К делу приходится подключить Дубина. – Димк, тут, это… а ты чё делаешь? Вопрос у Игоря вызывает не сам факт того, что Дима чем-то занят, нет. Скорее, его род деятельности. Сидение над словарём, судя по всем признакам, английского. – О, Игорь! Я просто… занимаюсь языком. Для работы. Игорь хмыкает. И пожурить внезапно покрасневшего напарника охота, и порадоваться за него. – Ты что-то хотел? – Да… скажи, ты помнишь чё-нить из классики, где фигурирует Москва? – Ох… я даже не знаю. Только стихи помню… – Да чьи хоть? – Цветаевой, кажется. Игорь почёсывает в затылке. Прикольно. Он, правда, ничего из неё не читал, но… – …Игорь, так «Мастер и Маргарита» же! «Однажды, в час жаркого весеннего заката, на Патриарших прудах…»! Аж светится. А вот Игорю не до света. Потому что жизнь, походу, свела его как раз с Воландом. С очень сексуально поедающим фруктовый лёд Воландом. – Ладно, спасибо, я пойду. – А тебе зачем?.. На этот вопрос, как и на все последующие, Игорь не отвечает. Вечер приносит сюрприз. Во втором пакете оказывается тоненькая книжечка, лаконично названная «Бедная Лиза». – Ну пиздец! – падает с обветренных губ Грома. Да как он должен был догадаться, что вот этот инструктаж для молодых водолазов, да простит его Господь, окажется второй книжкой? Пиздец. Пиздец! Ещё и указаний никаких нет. Ну не читать же всю эту бурду целиком, да? Не читать же? Игорь и сам не успевает понять, как начинает читать вслух чужеродный пассаж «Может быть, никто из живущих в Москве не знает так хорошо окрестностей города сего, как я…», а после и вовсе доходит до самого конца… и получает гораздо более приятный сюрприз, уже без шифров и кодов. Просто фотография (чёрно-белая) всё того же москвича… голым. Стройное тонкое тело, покрытое веснушками, изящные ноги (пошлое «Эти бы ноги, да мне бы на плечи…» так и просится на язык), хуй… неплохой. Ну, так. Игорь не эксперт в этом плане. А с обратной стороны фотографии – надпись, выведенная чёрным маркером. «Major». Минор, ёпта! Да что это за ребус опять? Major. Ну, Гром – тоже Major, хули! Или это как раз угроза, мол, дрочи, да не задрачивайся? На него готовят покушение? Да что всё это значит? Тьфу, блять. Надо передёрнуть. Благо, и материалы есть. По итогу, Игорю даже совестно, что он запачкал спермой это произведение искусства. *** Среда. Второй раз спросить у Димы что-либо о лит-ре уже не получится, будет палевно. «Значит, гадаем дальше» – решает Игорь. И гадает. Чуть ли не на кофейной гуще. Не приходит ни к чему, зато приходит домой уже не на крыльях, а на ёбанных скороходах. Слишком манит загадка. Или просто тайна. Под пакетом оказывается совсем уж странная вещица. На обложке – «Путешествие из Петербурга в Москву» Радищева (да быть же не может, чтобы это до сих пор в школе проходили!), под обложкой – «Путешествие из Москвы в Петербург» Пушкина. Ну и что это ему должно дать? Какую-то зацепку? Типа, его ждёт путешествие из Петербурга в Москву и обратно? Да бред же какой-то. А на последней странице – ребус. Три буквы. «Х. П. Ю». Такое ощущение, что «П» тут явно лишняя, заменить её стоит на «У», добавить предлог «НА», и получится примерно то предложение, которое Гром хочет сказать этому гейммастеру в лицо. На хую он вертел такие загадки, тут даже передёрнуть не на что. И вдруг, он обращает внимание на обложку. Буквы «П», «Е», «Т», «Р» набраны другим шрифтом. Это, типа, имя? Пётр? Так он только одного Петра знает, Первого, а он к Москве весьма опосредованное отношение имеет. Но надо запомнить. Пётр. Может, это инициалы? Тогда «Ю» стоит рассматривать в качестве отчества. Иначе он точно сойдёт с ума, пытаясь вспомнить, какие есть фамилии на эту букву, а ум, какой-никакой, но свой, ему ещё пригодится. Выходит Юрьевич. Пётр Юрьевич. Гнида же вы, Пётр Юрьевич. Даже материала для дрочки не дали. С мыслью о том, что если завтра фоток без белья он тоже не отыщет, то он обидится и забьёт на всю эту котовасию с книгами, Игорь ложится спать. *** Четверг. Как вкусно-то. Почти пятница. Пятница, открыть книгу в которой надо будет с утра. А вечером четверга Игорь понимает, что материала для дрочки ему снова не подсунули, но зато оправдали одну его догадку. Издание «Евгения Онегина» с выделенной фамилией главного героя, какая-то картонка с дырками и номер страницы, открыв которую, Игорь вообще не удивляется, видя строфу со словами «Москва! Как много в этом слове…». Точнее, «звуке». Но Игорь не считает, что уважает этот город достаточно, чтобы верно цитировать строки о нём. Картонка ложится на четыре нужные буквы и выходит «А», «З», «И», «Н». Стало быть, фамилия? Азин. Азин Пётр Юрьевич. Так, значит, звали того самого москвича. Пять минут поисков в Интернете не дают ничего. Шальная мысль полезть в телефонный справочник отбрасывается. Азин Пётр Юрьевич, видимо, как персонаж из цитаты из того самого боевика: «Никакого Олега здесь нет, да и не было никогда». Вот имя заменить – и прелесть: у Грома начались глюки. Самое время сдаваться в психушку. За ним, наверное, уже выехали. Сейчас ещё и книжки конфискуют… Н-да. Печально ломается сия комедия. Пора спать. *** Утром Игорь первым делом открывает последний пакет, окончательно опустошая коробку. Никаких зацепок и ассоциаций у него всё равно уже не осталось, а потому, его уже не заботит, что же скрывается под чёрным пакетом. Под ним оказывается роман Андрея Белого, носящий гордое название «Петербург». Игорь тупит и смотрит в стеночку. Взрыв шаблона, однако. Москва же должна быть, нет? Или это просто великий троллинг от Азина Петра Юрьевича? Блять, ну неужели всё это – просто глупая шутка, никакого замысла не имеющая? А может, ну его, этого Андрея Белого? На книжке-то всё равно ничего не выделено, все страницы обыкновенные, серые, ни зацепок, ни подсказок. Всё просто и обычно, а Игорь убил неделю своего времени на чей-то глупый розыгрыш. Хочется начистить шутнику морду. Да посильнее, да поглубже, чтобы надолго запомнилось. С этой недоброй мыслью, хмурый и понурый, Игорь приходит в участок… чтобы увидеть, что у каждого человека в нём на столе лежит точное такое же издание «Петербурга». Он точно не отъехал мозгом, да? Вот совершенно точно он сейчас не заперт в клинике доктора Рубинштейна, славящегося своим интересным подходом к пациентам? И не спросишь же ни у кого… за дурака примут… – Игорь, блин! – над ухом раздаётся крик Дубина, и Игорь выходит из мимолётного транса. – Иди в кабинет к Фёдору Ивановичу, тебя зовут! Пять минут не могут дозваться! Видимо, там-то его и схватят. Завяжут в смирительную рубашку и отправят в далёкие дали, за синее море с белой пеной… В кабинете, впрочем, санитары не обнаруживаются. Только дядя Федя и… какой-то до боли знакомый силуэт. – А, Игорёк, ты! Я как ждал. Познакомься, вот, к нам перевёлся мaйop из Москвы, Хазин Пётр Юрьевич, человек уважаемый… вот… отдаю его тебе под шефство. Надеюсь, вы поладите, ты ему всё покажешь… Игорь? Игорь не отвечает. Игорь хочет залезть на стену. Игорь хочет начать грызть ножку стола. Игорь хочет пойти и голым поплавать в Мойке. Может, даже утопиться в ней. Что угодно уже, чтобы достаточно опозориться, чтобы его приняли за сумасшедшего и действительно увезли в даль далёкую. Потому что из угла кабинета на него смотрят те самые глаза того самого москвича, того самого Воланда со льдом, который взял его на слабо, прислал ему книжки, ввёл во всю эту странную игру, гордо взмахнул бежевым пальто и намеренно ошибся в собственной фамилии. Maйop из Москвы, Хазин Пётр Юрьевич, над которым Игорь должен взять шефство. Хотя шефство он, кажется, уже взял над ним. *** Рабочий день подходит к концу, Игорь выходит из участка… и его под руку ловит Хазин. Мерзко лыбящийся и очень собой довольный Хазин. – Ну так что? Подпустишь москвича к своему хую? Сука. И всё-таки он его переиграл. В ту ночь Игорь сидит не над книгами, а над Петей, вгоняя в него член и называя хорошим мальчиком. В отличие от русской классики, у их истории, как думает Игорь, конец будет хороший.