Silence

      В небо смотреть нужно с вызовом¹. Вызов должен звучать громко. Тогда на него ответят.       Лайт знает, что он победил, теперь, после возвращения Тетради смерти, и он может говорить: сколько угодно, практически не боясь. С него сняты наручники (у L не было выбора), он получил свободу (тем более не было), и он знает, что слова его важны. И он говорит — искусно обходя опасные трещины в междустрочьях. Он знает, что лжёт, лжёт точно и виртуозно, и ложь его — игра искусно налаженного инструмента.       Иногда он смотрит на L. Он замечает, что детектив в последнее время притихший и раздражённый. Смотрит, как L подозревает, суетится, нервно поджимает пальцы. Возможно, тот чувствует, что игра скоро закончится, и что он — безнадёжно и бесповоротно — проиграл.       Лайт рассказывает, почему Миса не имеет отношения к возобновившимся убийствам — опутывая комнату, как липкой сеткой, навроде лент для ловли мух. Ложь стекает с его языка и отравляет пространство, разливаясь в нём, как яд.       L дёргается. Тринадцатое правило тетради беспрестанно колет ему зрачки. L знает,  что оно — фальшивое, как и всё, что срывается с языка Лайт-куна.       — Миса не стала бы пользоваться силой Киры, только выйдя на свободу, — заявляет Лайт, уверенно, и вдруг подходит ближе к детективу, и чувствует маленькое, подрагивающее под ложечкой удовлетворение, когда тот напрягается, а Кира это видит. И когда Ягами смотрит на него, во взгляде явно читается: “Смотри, L, и что ты ещё можешь сделать?” Он слышит молчаливое, твёрдое согласие команды, и замечая это, чувствует вдруг странную лёгкость, практически вседозволенность… Как будто всё уже решено, и он может играть здесь со всем и всеми, как кошка с мышью. В том числе и с L.       Это вызывает почти лёгкую эйфорию — а почему б и нет?       Ложь заполняет кабинет, снова. И с ним, конечно, соглашаются.       L хочет, чтобы Лайт-кун просто замолчал.       — Мы не можем этого утверждать, пока не получим доказательств, — говорит он, потому что должен что-то сказать, надорвать опутывающие их витки.       — Тогда что ты хочешь предложить, Рюдзаки?..       Спустя несколько часов он встаёт и выходит из комнаты, напрочь игнорируя команду.       Это кажется странным, пусть и не для Лайта. Ягами знает привычки L лучше остальных. Поэтому он ждёт некоторое время и сам тихо покидает помещение. Что бы великий детектив ни задумал, его действия сейчас не должны остаться без контроля. Слишком многое поставлено на кон.       L никого не инструктировал, куда направился, но Ягами следует по коридорам, и мог бы следовать, наверное, с завязанными глазами — будто его по-прежнему ведёт цепь, и он не нуждается в указателях.       Он идёт по коридорам, довольно долго, потом сворачивает направо и толкает железную дверь, ведущую в один из кабинетов для допросов, сейчас пустой.       Войдя, он оглядывается. В помещении есть только простой серый стол с лампой и два стула. Темновато. Лампа горит, и полумрак прорезает полоса холодного, резкого света, который заставляет его щуриться. Почему L не включил потолочное освещение? Лайт щёлкает настенным выключателем — но тени никуда не исчезают. Не работает.       Рюдзаки сидит на стуле, поджав ноги. Он, кажется, желает стать меньше, сократить площадь сенсорного взаимодействия с пространством. Когда Ягами вошёл, он повернулся к нему — в полутемноте сверкнули яркие чёрные глаза — и снова отвернулся.       Лайт осторожно прикрыл дверь, не захлопывая её, оставив небольшую щель, подошёл к столу, щурясь от белого потока и стуча по поверхности пальцем.       Даже сейчас он разрушает тишину.       — Зачем ты пришёл сюда? — спрашивает Ягами, и ложь, даже не сказанная, мгновенно затапливает пространство, до потолка, заставляя L поёжиться, как от сквозняка. Лайта не интересуют настоящие причины.       Тот сидит, глядя в сторону окна — растрёпанный, взъерошенный контур.       — Тут тихо.       Кира следует его взгляду — на светлый прямоугольник в стене.       — Ты ничего не сказал нам. Ты ведь придумал, что делать дальше.       — Как ты думаешь, Лайт-кун, сколько Тетрадей есть сейчас на земле?       Одежда Лайта шуршит, когда он шевелится, будто удивлён.       — Я тоже об этом подумал. Хотел предположить, что как минимум ещё одна. И Тетрадь, которую мы забрали у Хигути, — настоящая. Навряд ли мы бы видели шинигами, если бы имели дело с игрушкой.       — Конечно, — и абсолютно не понятно, что скрывают теперь его монотонные, безэмоциональные слова: раздражение, согласие. Досаду?       Лайта это злит. Всегда злило. Но он опускает глаза — и видит, как детектив трёт одним пальцем ноги о другой. Его тоже можно прочитать, если знать, как.       Кира доволен.       — Как ты считаешь, Лайт-кун, тринадцатое правило есть во всех Тетрадях смерти?       Тот моргает.       — Мы не можем точно этого знать… — Осторожно, становясь со скользкой земли на непрочный лёд. — Но не думаю, что среди шинигами есть особо привилегированные, Тетради которых отличаются правилами. В этом просто нет смысла.       Некоторое время он молчит, будто катает её на языке — очередную порцию своей фальшивки.       — Но ты всегда можешь спросить Рэм.       Она всё равно ничего тебе не скажет, L.       Детектив смотрит вниз, на свои ноги, качнувшись на стуле назад, будто заявляя о каком-то решении — телом, но не словами. И в этом всегда было его отличие от Лайта, который предпочитал использовать голос, чтобы плести свою липкую сеть.       — Я собираюсь протестировать Тетрадь. Я полагаю, тринадцатое правило может быть ложным, — стул качается, теперь вперёд, стукнув ножками о пол, будто вынося безмолвный вердикт — слишком громко, и Лайт чувствует злобу. Горячую, собравшуюся в горле. И что-то ещё. Что-то, кроме злобы, выше злобы, что-то, что желает пристукнуть эту гениальную голову о ближайший косяк. А дальше посмотрим.       Но это же отлично. Это куда интереснее.       И злость отступает, вместо неё снова приходит странное, чуть пьянящее чувство всеразрешённости, и это до того приятно, и так не хочется отпускать — но поиграться с ним, ещё, что он подходит, и кладёт руку L на плечо, чуть сжимая. Что-то тут же предупреждает его, что это может быть опасно, но Лайт больше верит в себя и в божественность, чем в инстинкты. Они для людей и животных — не для богов.       — Я не вижу в этом необходимости. Как ты сделаешь это, не подвергая риску любого, кто станет исполнять приказ? А ты? Неужели ты сам хочешь стать убийцей?! Я никогда в это не поверю. Тем более, пока мы будем играть с Тетрадью, Кира продолжит убивать, и он всё ещё не пойман. Я понимаю, тебя, Рюдзаки, но не верю, что это может быть Миса… — L слушает его красиво выстроенную речь, убедительную, собравшую воедино все нужные аргументы, и он удивлён, как ложь до сих пор не разъела Лайту язык.       Рюдзаки вдруг подхватывается с места, так резко, что чуть не толкает Ягами, и, встав, направляется к выходу. Но это не входит в планы Лайта, точно не входит, и тот хватает детектива за плечо.       L поворачивается, очень резко, и подставляет ногу, сделав быструю подсечку, сбивая Лайта и, толкнув, опрокидывает его на пол.       Мышцы не успели среагировать, не успели принять защитную позу. Кира такого не ожидал, конечно, и упал, рефлекторно цепляясь L за руки и утягивая его за собой, опрокидывая на себя. L подбирается, оказываясь верхом на его коленях.       — Ты что?!.       — Я буду тестировать Тетрадь, — упрямо повторяет детектив, впериваясь в Ягами тёмными, птичьими глазами, пока сжимает его колени тощими бёдрами. — Это может сделать заключённый, приговорённый к казни.       — Это безумие, — твёрдо заявляет Лайт, приподнявшись на локтях и глядя L в лицо.       — Нет, если мы получим разрешение хоть одной страны… Учитывая крайнюю ситуацию, это весьма вероятно. Я вижу, что тебе очень не хочется проводить этот опыт, Лайт-кун. И это — лишний повод, чтобы его провести.       — Я просто не хочу, чтобы кто-то стал марионеткой в ходе твоих… аморальных экспериментов, — произносит Ягами, и смотрит уверенно L в глаза — сплав обсидиана с темнотой, плотной, она почти колется, если смотреть долго, и судя по ответному взгляду, L хочется, чтобы Лайт захлебнулся наконец своей ложью. Или откусил себе язык.       Иначе L сам ему его откусит.       — Лайт-кун очень убедительно говорит. Но сколько из того, что он говорит, является правдой?..       Какое-то время Ягами молчит. Время, свободное от его лжи, кажется L благословением.       — Ты. Просто. Эгоистичный ублюдок, — произносит наконец Кира — и они срываются. Лайту неудобно размахиваться, и он бьёт L в бок, но сам падает, на спину, от толчка в живот коленом, бьёт снова, не глядя, и он полон радости, когда слышит в ответ короткий вскрик — попал. L отпускает его, и порывается встать и уйти, но его цепко перехватывают пальцы.       — Ты никуда не пойдёшь, — произносит Ягами, уверенно, сквозь зубы.       — А иначе что, Лайт-кун?       Тот не хочет больше говорить — замахивается, но L успевает перехватить его руку, поменяв точку равновесия, и они снова падают, проезжая по гладкому полу, царапаясь, хватаясь, вырываясь — и не позволяя друг другу себя отпустить. В какой-то момент Лайт, лишившись свободы движения, запускает пальцы детективу в волосы, вырвав у того шипение, и вонзает зубы в первое, до чего может дотянуться — челюсть. L пытается его оттолкнуть, но не успевает — Ягами, упав на спину, обхватил его ногой за бедро, прижав к себе и только сжимает крепче зубы. А когда тот наконец отрывает от себя острую хватку — следы уже не смыть, и Лайт доволен, глаза его блестят — алым безумием, ликованием и опьяняющей радостью, и ему жарко, ему приятно, в мышцах начинает тянуть, а в животе — ныть, он смотрит на место укуса, во рту становится сухо, и он, и не скрываясь, облизывается. Белый джемпер L немного задрался в борьбе, и этим неестественно-бледным, безжизненным участком кожи он прижимается к Ягами. Тот чувствует, как живот вздрагивает и опадает от сбитого дыхания, как бедренные кости больно упираются Кире в бок. Так чувствительно и приятно… Он смог L расшевелить, и это отлично. Прихватив детектива посильнее за воротник, он притягивает его к себе так, будто весь Лайт — открытая рана, а L — это пластырь, и ему необходимо укрыть себя, чтобы не истечь кровью. И он, лёжа на полу, прижимается к нему всей поверхностью, ещё больше сжимая их сплетенные ноги.       — Плюс пять процентов, Кира-кун, — сквозь зубы цедит Рюдзаки, пытаясь отстраниться. — Отпусти меня.       — Если я отпущу тебя, ты всё равно их не снизишь.       — Нет. Но у меня есть предложение, — поняв, что безуспешно пытаться с ним бороться.       В глазах Лайта мелькает вопрос. Это кажется интересным.       — Да, L?       — Я всё равно проведу этот эксперимент — либо же…       — Что?       — Либо я не стану его проводить. Твои аргументы справедливы. Но я хочу узнать, сможет ли Лайт-кун просто помолчать.       Тот оглядывается, в глаза проскальзывает острая настороженность. “Сможешь ли ты просто помолчать”, здесь, в допросом кабинете, обретало своё значение.       — Тебе не нужно беспокоиться. Ты получишь то, чего хочешь. Но с одним условием. Кира смотрит на него, долго, подозрительно. Он не знает, что L имеет в виду. Тот предлагает что-то в обмен на отказ от испытаний Тетради. Какого чёрта, а главное, что?       Но навряд ли есть что-то, чем Лайт не согласен с ним поделиться. Ну кроме разве что Тетради смерти…       Он сглатывает. L здесь, так близко, в L осталась только горечь поражения, и очень хочется её глотнуть.       Кира никогда не любил сладкое.       — Хорошо.       — Отлично, Лайт-кун.       И в следующее мгновение детектив впивается зубами ему в шею — так резко, что Ягами, не ожидавший, вскрикивает. Воздух свистит в гортани, ему больно и тепло, ему хорошо, и тело выгибается вперёд, и он опирается лопатками о пол, чувствуя зубы L в самом табуированном месте на свете — на своём горле. Один-один.       Тёмные птичьи глаза уставились ему в лицо.       — Лайт-кун сказал, что будет молчать, но похоже, умеет это не настолько хорошо, как заявлял…       Лицо Киры перекашивает — злобой, а L вдруг хватает воротник его рубашки, обеими руками — резко дёргая в стороны. Треск, и по полу прыгает несколько пуговиц.       — Какого?!!       — Потом возьмёшь другую наверху, в своей комнате, — монотонно заявляет детектив, стягивая рукава у него с плечей. — Пожалуйста, сними обувь.       Он ждёт, потом, снова усевшись Лайту на колени, расстёгивает его ремень и ширинку — и стаскивает оставшуюся одежду.       Ягами только успевает задаться вопросом, собирается ли L раздеваться сам (но похоже, нет), как тот хватает его за плечо и разворачивает, толкая на ладони и колени — лицом к приоткрытой двери.       — Ты… — выжимает он сквозь зубы. — Так?!.       — Да. Потом поймёшь.       Под Лайтом серый пол серого кабинета. Перед ним белеет узкая щёлка пробивающегося из-за двери света, и по телу — только по его раздетому телу — идёт чуть заметный сквозняк, пока недостаточный, чтобы заставить поверить в правдивость.       Всё меняется, когда L кладёт руки ему на ягодицы, и сжимает. Ощущение такое живое, сильное, мгновенно отрезвляет, высвечивая происходящее в самой что ни на есть настоящей реальности, и, не успевая принять его, тело уходит вперёд, не в состоянии пока поверить, что оно такое же истинное, как твёрдый, холодный пол под своими руками и коленями. Но оно не менее реальное, и по сознанию проходит, вместе с шоком, первая тонкая стрелочка раскола.       За спиной у него шуршит ремень. L наверняка стягивает брюки, освобождаясь. Лайт не желает оборачиваться и видеть это. На какое-то мгновение хочется закрыть глаза и исчезнуть. И у него получается ненадолго сбежать, но потом L, будто не желая отпускать его во власть иллюзий, стаскивает его зад пальцами сильнее, наверное, останутся синяки — напоминанием о том, что сейчас здесь происходит, — затем проводит ладонями по внутренней стороне бёдер. Руки возвращаются на ягодицы обратно, разминая, пальцы мягко соскальзывают вовнутрь, проходят, поглаживая чувствительную кожу — прикосновения простреливают до поясницы, обостряя реальность, от которой становится невозможно отвернуться, и сильное тепло, ноющее, тянущее, сопровождая касания, разгорается в животе, в паху начинает пульсировать. Ох, чёрт…       L немного раздвигает его, и сзади, там, где только что проходились пальцы, Лайт чувствует прикосновение упёршейся твёрдой, тёплой и влажной плоти.       Он уже не думает — резко рвётся вперёд, качнувшись. Мышцы сжимаются, сводя лопатки.       На горле тут же оказывается осторожное, быстрое, как змея, прикосновение тонких прохладных пальцев. И тело замирает, не желая, чтобы его придушили.       — Я всего лишь прошу Лайт-куна молчать. Если я услышу хоть одно слово, хоть один звук… — Голос за его плечом тихий, но обоснованно чёткий, и в этой тишине, на грани гудящей, будто наэлектризованной, каждая буква падает к ногам, вбиваясь в пол, точно гвоздями. — Эксперимент сорвётся, и мы вернёмся к началу, — кончики подушечек, погладив Лайта по горлу, останавливаются на гортани — там, где сейчас спокойно скользит воздух, — готовы поймать малейшую вибрацию кожи, если даже что-то ускользнёт от слуха. Обман здесь вряд ли возможен. — Думаю, это в твоих же интересах. Навряд ли Лайт-кун хотел бы, чтобы кто-то увидел его… таким.       L упирается ему между напряжённых ягодиц твёрдым членом, скользким от преэякулята, прижимаясь к нежной коже, то ли предупреждая, то ли дразня… И от каждого случайного движения Лайт вздрагивает, думая, как вывернуться, — но опасение, что осторожное касание на горле превратится в хватку, заставляет его остаться на месте.       — Я не могу отобрать право сказать, если Лайт-кун чего-то захочет. У тебя будет возможность за всё время произнести три слова. Думаю, вполне достаточно, чтобы выразить свои желания. Или если Лайт-кун захочет это прекратить. Тебя это устраивает?       Просто помолчать. Ну что ж. У каждого свои странности. Хотя L — часто отталкивающий, даже пугающий — и так полон ими под завязку. Это — всего лишь ещё одна.       Когда он умрёт, никаких не останется.       Лайт бережёт слова — и потому медленно кивает.       — Замечательно.       Другая рука опускается по животу Лайта на его член. Пальцы проходятся, останавливаются на головке, там осторожно, издевательски медленно поглаживают, задевая, размазывая скользкую смазку.       Чёрт.       С телом творится что-то странное. Живот тут же подбирается, выгибается спина, тело просто желает подставиться под эти руки дальше… Пальцы совершают ещё несколько движений, несколько касаний к чувствительной плоти — и это хорошо, блять, очень хорошо. В Лайте будто по передаче зажигается цепь, и лёгкие втягивают воздух, из него готов вырваться лёгкий стон. Но ещё до того, как его рёбра сжимаются, он понимает… Белая полоска света возле двери встаёт перед глазами, цепляет его за настоящее, и Лайт выдыхает, спокойно, мягко, не тревожа связки.       L отпускает его шею, и пальцы снова ложатся между ягодиц, слегка поглаживая, но не трогая его дальше. Окончания вспыхивают, и глубоко в животе начинает глухо стучать, пульсируя, растекаясь немотой по бёдрам… L продолжает монотонно гладить его член, и рёбра мелко дрожат, дробя воздух в лёгких на порции, с которыми можно справиться.       Чем не способ.       Пальцы L вдруг оказываются на его губах, влажные — наверное, он сам их облизал, прежде чем коснуться его рта. Оттягивают, проходятся по зубам. Лайт не совсем понимает, что от него нужно, но приоткрывает рот, пропуская их.       L проталкивает эти длинные тонкие пальцы ему в рот, и Кира возмущённо прикусывает фаланги — но тот их не убирает. Они ощупывают Лайту язык, заинтересованно, внимательно, сверху, снизу, везде — тот самый источник бесконечной лжи, будто L собирается проверить, насколько она сладка — ну или надеясь найти там гнёзда с ядом.       Лайт двигает языком, проходясь по пальцам, облизывая их, пробуя кончиком, думая почему-то о том, как они берут очередное пирожное с блюдца.       — Ещё! — слышит он. — Это в твоих же интересах.       Пальцы настойчиво толкаются дальше, не боясь зубов, и Лайт, вспыхивая, стараясь не думать о назначении этих действий, вылизывает их ещё, полностью, почти давясь, кончиком языка дотягиваясь до нежной кожи в промежутках.       L вдруг убирает руку и касается мокрыми, скользкими, им же вылизанными пальцами его ануса. Холодок на подготовленной коже заставляет дрожать живот и ноги, и голос, уже готовый сорваться, оказывается заперт в глотке.       Вовремя.       Рука L на его члене стискивается сильнее, не забывая прихватить и погладить головку, понукая почувствовать свою же твёрдость и пульсацию в чужих руках, и теперь, пойманная, она отдаёт в животе тянущим, сладким, болезненным эхом, и раньше чем лёгкие отвечают каким-то шипением, один палец проскальзывает внутрь, толкнув стенки — второй его только касается.       Блять.       Его практически выкручивает, а L добавляет второй, толкая, раздвигая его, слишком быстро и сильно, заполняя его — лишённого возможности заявить или попросить…       Внутри влажно, прохладно, полно. Пальцы проходятся, поворачиваясь, по кругу, проталкиваясь дальше. Кончики упираясь в простату — и по хребту проливается короткая волна, дотягивается до лёгких, и Лайт практически слышит где-то в груди треск…       Просто молчать. Так просто.       У него сжимаются челюсти — до спазма, до ноющего чувства в висках. Он хочет сказать L действовать медленнее, но это означает потратить драгоценные слова, которые — он понимает — ещё наверняка ему понадобятся, потому молчание остаётся держать обернутой петлёй его горло.       Лайт не может даже стонать — любой звук его погубит, оборвёт их новую чёртову игру.       Пальцы толкаются в нём, снова, болезненность от грубоватых движений и тянущее удовольствие докатываются до затылка, и звук, который так и не родился, сжимает пальцами затылок, стискивает лоб, точно обручем — и вытекает первыми солёными дорожками через глаза.       L разжимает руку на его члене, перебирает кончиками пальцев — поверхностно, точно примериваясь, — и Лайт толкает бёдрами вперёд, едва сдерживаясь, чтобы не убить его прямо сейчас… Тот, прекратив насмехаться, обхватывает его снова, посильнее — Ягами чувствует свой пульсирующий стояк у L в тёплой ладони, и всё, куда ему сейчас дорога — это извиваться, выворачиваться, выпрашивать, каждой клеткой и каждым изгибом мышц, продолжать надрачивать ему дальше, быстрее, неумолимее… Но он боится позволить телу лишнее движение, потому что отпустив контроль, он не сможет удержать и голос. Горло и лёгкие сейчас объявят ему бойкот, они и так — он понимает — уже имеют полное право убить хозяина… Отвлечённый ощущениями, он упускает момент, когда L вталкивает — именно вталкивает — в него третий палец, растягивая, охватывая целиком проход, дотрагиваясь везде до мягкости. Эта заполненность кружит Лайту голову, и он упирается ладонями в пол и подаётся назад, дрожа, себя не помня, потому что не может представить, что это может прекратиться, пока мир ещё стоит, несмотря на то, что каждое движение выкручивает жилы его молчанию. Новые толчки пронизывают его, заставляя бёдра разъезжаться, и он всё время безуспешно пытается напрячь и сдвинуть ноги. Рот наполняется слюной — наверное, вместо удерживаемого крика, от которого беспомощно трепыхаются лёгкие. Всего несколько минут — и у него невыносимо болят рёбра, и он не знает, сколько выдержит так ещё. В голове остаётся только единственное, совершенное, неприкаянное “Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!!” — но это только лишь в голове, где остался его заколоченный голос. Кричать, стонать, умолять — что угодно на свете — становится невыносимой правдой, единственной истиной, которая имеет ещё значение… И ещё — пальцы внутри него, поглаживающие, раздвигающие фрикции, вместе с пульсацией, от которой растворяется, как в кислоте, рассудок. Вибрация, недопущенная к гортани, размывает глаза и проливается, он запрокидывает голову, прямо под ладонь L, которая мягко возвращается ему на горло, придерживая за углы челюсти.       — Лайт-кун ещё ничего не хочет сказать? — спрашивает тот, наклонившись к его лицу. — Значит, ему всё нравится?       У Киры дрожат губы. Закусывать их не помогает —  зубы срываются, и вместо этого он чуть поворачивает голову и смотрит на L, смотрит молча, как тот и хотел, и улыбается ему в глаза, хотя чувствует, как сводящий мышцы спазм превращает улыбку в неровный оскал. Его скулы обжигает проклятой, солёной тишиной, и L тоже смотрит, и кажется, остаётся доволен тем, что осталось безмолвным, превращаясь в безумие. Лайт это почти осязает. Он понимает, что теперь, когда ему придётся молчать, L будет смотреть ему в глаза, пока Кира висит на краю, находя в его надрыве источник своего нездорового, тихого желания. Зрение Лайта размывает, но взгляд — он знает — остаётся ясным, так что пусть смотрит. Потому что он по-прежнему не тронул тишину — ни краешка.       Будто в ответ на его молчание, тот двигает в нём пальцами сильнее, вталкивая, и в позвоночник Кире выстреливает разряд чистого удовольствия. Не ответить на него несопоставимо с жизнью. Блять. Боже мой, блять. Тело отвечает на насилие местью — в какой-то момент рёбра сжимаются, выбрасывая весь воздух, будто у кого-то, сознательно решившего утопиться, и белая размытая полоска света у двери начинает темнеть… Но L вбивает пальцы в него снова, поджигая, сжимает его твёрдый член — и вдох судорожно втягивает кислород, возвращая к невыносимой жизни. Он продолжает растягивать Лайта, гладить, охватив, его пенис, ввинчивается в него, и тот всё-таки нарушает тишину — не словами, но раздирает её, ногтями, твердый пол. Он дрожит, не только от напряжения в груди, но и от удовольствия, принимая его, плавясь в нём. Это настолько хорошо, что у него начинает кружиться голова, и остаться без этого так же ужасно, как и молчать. Но одно невозможно без другого.       Лайт ненавидит пальцы L на своём горле, осторожные, почти ласковые — детектор, заинтересованно воспринимающий движение воздуха через связки, натянутые до дребезжания. Он хочет отгрызть их от кисти. Он их поцелует, обязательно, перед тем как убьёт L. Он ненавидит свою гортань — каждое слово и каждый звук, которые она когда-либо исторгла, и способна исторгнуть сейчас.       А больше всего он ненавидит тишину.       L вытаскивает из него пальцы, заставляя Киру недовольно распахнуть глаза, когда отрезвление его коснулось, — а затем обнимает за живот рукой и прижимает к себе ягодицами. Ягами, пытающийся удержать ускользающий разум, слишком поглощённый борьбой с собой и своими ощущениями, ещё не успевает понять, что происходит, когда тот качает бёдрами — и резко входит в него, и всё, что было до этого, показалось Лайту детской игрой в молчанку.       Он задыхается. Его прошибает — сразу и до самого темени, он не представляет себе, как это измерить — и тем более не представляет, как с этим молчать. Жгут, сплетённый из острой боли и восторга, вытягивает позвоночник, врезаясь в гортань — штормовой волной об упавший шлюз, разбиваясь о него, и от удара ему чуть не разрывает горло… Но крик не может вырваться — схваченный накрепко волевым спазмом, поэтому он эксплодирует в рассудке, разнося его в клочья, оглушает, опрокидывает небо и землю местами, просачивается слезами. Лайт помнит, что ему нужно дышать, но он не может. Не может позволить себе расправить лёгкие, потому что тогда ему придётся убить в себе своё же дыхание — вместе с голосом… Думать он способен только в те краткие доли секунды, когда L выходит из него, чтобы втолкнуться снова, и светлая белая полоса перед глазами переливается искрами… Сознание настолько слабое, что он не уверен, что смог в очередной раз удержаться, когда член L вталкивался в него, наполняя до края, пытаясь выбить в нём и без того слабое, запретное дыхание.       Но ничего не меняется. Когда восприятие снова возвращается, L продолжает его трахать, выходя, заставляя почувствовать себя краешком чувствительной, наэлектризованной кожи, вспыхнуть — и вколачиваясь снова. Лайт растянут до предела, всё внутри пылает, и пульсация во всех точках синхронизованно сливается в удары, заставляющие его выгибаться, снова и снова бросать себя куда-то на край, теряя соображение, хватаясь за эту боль, на каждом своём хвосте несущей удовольствие, сравнимое с шоком… И это настолько же невозможно здорово, насколько невыносимы когти заживо погребённого голоса, раздирающие глотку.       Ему нужно что-то — тугой ошейник, верёвка, нож… Что-то, что задавит в нём звук, что перережет связки раньше, чем он выцарапает их и прорвётся. Но у Лайта ничего нет, кроме себя самого — и ничего, абсолютно ничего, чем можно заменить страшную, святую потребность в крике. Эта простая вещь сейчас настолько же желанна и настолько же запретна, что он готов возвести его восьмым смертным грехом. И он так и сделает, когда вернёт себе способность соображать…       L совершает ещё один толчок — и об этом даже думать становится невозможно. Его захлёстывает. Его нутро горит, лёгкие тоже, лишённые воздуха — и даже возможности получить его. Он начинает понимать всё жестокое коварство этой задумки. Эйфория, заключённая в теле, не находя выхода, вскрывает его, вместе с сознанием, как нож банку. Это не боль — это кое-что похуже. Наслаждение, которое сводит его с ума, должно быть отпущено, но запертая энергия ищет только — освобождение, это её константа, её суть, и ей всё равно — вырвать горло, выплавить сердце, выломать кости — тем яростней, чем ей противостоит собственноручно намотанная цепь на груди и горле — гарант его молчания… И вся сила восприятия, не найдя выхода, замыкается на себе, заставляя найти себя даже в тех точках, где ощущения сроду не появлялись…       L поставил ему выбор: проиграть — или сгореть заживо в своей же эйфории.       Лайт вспоминает свой смех. Каждый раз, когда он им захлебнулся, вместе с очередным именем в Тетради, с очередной победой. Сейчас он вернулся, скрутившись клубком в его лёгких и, запертый там, превратился в расплавленную лаву.       Но ему так хорошо.       Это невозможно представить. Невозможно выносить — одному.       Очередная горячая волна, прокатившись по спине, упала тяжёлым камнем на дно и потянулась раскалёнными пальцами к грудине…       Пружина капкана в стиснутых намертво (как ему казалось) челюстях лопается к чертям, как враз перегоревшая вольфрамовая нитка, и Лайт прикусывает зубами кулак, пытаясь найти новый якорь.       — Нет, — пальцы детектива цепляются за его запястье, оттаскивая. Лайт не отдаёт, поэтому L, борясь, второй рукой подхватывает его под стиснутую до боли челюсть, отворачивает, откидывает ему голову, накрывает его своим телом, оставаясь телом в нём. — Ты нарушаешь договорённость. Перестань, иначе это не будет засчитано.        Он не хочет, не может перестать вгрызаться в себя, стремясь выпустить тёмный клубок, травящий ему нутро, но зубы соскальзывают, царапая костяшки, оставляя кислое на губах, почти вырывая из груди Лайта какой-то уязвимый всхлип. Почти.       Он оставляет руку. Он сдаётся. Он не может. Он дрожит, ему жарко от накопившегося потенциала взрыва, и сил находиться в сознании практически не осталось…       L снова отпускает его горло на время — и начинает оглаживать его плечи, грудь, спину… Большим пальцем проводит по остроте лопаток — так, будто изучает что-то ценное и редкое, будто соприкоснулся с Лайтом впервые, с чем-то почти сакральным, и решил запомнить его образ — тактильно… У Ягами начинают тянуть, сладко, ноюще, все мышцы в местах контакта, его будто завернули целиком в прохладный шёлк, успокаивая дрожь и горячку, сжатые челюсти наконец расслабляются, и стиснувшая грудь боль не уходит — но расслабляет цепи, даёт ему сделать сквозь себя глубокий, спасительный вдох, и сейчас — сейчас, а не когда L начал вколачиваться в него до искр в глазах — он почти срывается, почти забывает, что должен, вообще-то, молчать…       Блядство.       L гладит его спину, волны мягкости прокатываюся, после атакующего, взламывающего удовольствия проникновения доводя до исступления. Затем приобнимает его за ключицы, для устойчивости…       И начинает трахать вдвое интенсивнее, так что у Лайта почти соскальзывает вбок колено. Его куда-то уводит, и он удерживает равновесие только потому, что L его предусмотрительно перехватил… Немного расслабившаяся было кипящая энергия в груди, едва улёгшаяся, взметнулась — и выплеснулась, взорвав мозг, поджигая каждый из проклятых нервных окончаний, которыми пронизано всё его тело. Лайту показалось, что его подключили к электропроводке, нет — превратили в чёртову молнию и соединили им небо и землю, и вместо волн по нему прокатываются мегаватты разряда. И если он сейчас промолчит, связки ему просто выпалит.       Он знает, что может помочь, и он прикусывает язык… Ещё, сильнее. Это никак не снижает интенсивности ощущений, наоборот — но во рту становится беспомощно-кисло, утверждая цену гамбита.       Импульсы снёсшего все опоры, безумного ликования от толчков сливаются в сплошную полосу, в единую судорогу, не оставившую места чему-либо ещё в его теле, душе, в рассудке… Он падает в неё, уже обожая каждой клеткой каждую фрикцию, обещающую спалить ему каждый нерв. Даже стиснувшие тело и сознание замки теряют вес и силу хватки — это чувство он всё равно бы не выкричал.       L останавливается.       …Обрывается раскачивающий Лайта над пропастью эйфории канат, роняя его в гулкую, беспомощную пустоту.       Лайт знает — это знание выжжено в нём, как клеймом — что если он сорвётся сейчас, то не просто будет стонать и кричать фальшивое имя этого ублюдка — он будет скулить, извиваясь на холодном полу кабинета для допросов, царапать, биться, умолять. Его тело не капитулировало — тело провалилось, утягивая за собой разум в жалкую, склизкую панику. Он не может этого сказать, не может просить, но ему надо, необходимо, чтобы L продолжал, двигался в нём, вбивался в него, наполнял его — кайфом, невыносимостью, болью, раскаленной добела, отдающей сквозь нутро до затылка. Он подаётся назад, отпихнув себя руками, наталкиваясь, сходя с ума, выгибается, упираясь пальцами в пол, расцарапывая его... Он ненавидит это, больше, чем ненавидит даже самого L, но ему кажется: если он ничего не сделает, он умрёт. Если он должен бороться с вибрацией выдоха в своей гортани, то он не может бороться с телом, и тело сейчас пытается взять своё, как умеет: извивает его, выкручивает, бросает в дрожь, насаживает на чужой член, пока он глотает кисло-солёное послевкусие крови во рту… И до него начинает доходить вся отвратительность тошнотворного расчёта.       L не двигается сразу — кажется, наблюдает, как Ягами толкается, извивает бёдра в жажде ощущений, как его трясёт, как пальцы хватают что-то невидимое на гладком полу, как раздуваются ноздри… Лайту плевать. Блядство, ему плевать на всё — на L, на Киру, на проверку, на их уговор и на этот пиздец, который тут творится. Он уже встречался с искушениями. Он знает, что не умеет им противостоять. Блять, пусть просто, пожалуйста…       Он старается не встречаться с детективом глазами — это уже слишком, и даже когда тот мягко приподнимает его подборок, пытаясь повернуть, выворачивается — как будто бы даже здесь он ещё пытается помнить о гордости.       Лайт даже не может представлять себе, как L умрёт — он прямо сейчас перегорает, ужасно, молча, не имея возможности спасти себя. И думает, мельком, что так, наверное, и чувствует себя вольфрамовая спираль в лампе накаливания, перед тем как оборваться.       Детектив касается пальцами мягких лайтовых волос за ухом, поглаживая, прихватывает за плечо — и размеренно толкает, снова зажигая. Лайт дрожит, и снова дышит, его окатывает невыносимым облегчением — до слабости в коленях, до слёз и в который раз задавленного всхлипа. Ладонь дотрагивается до затылка, зарываясь в чуть влажные волосы.       — Это то, что так нужно Кире?       Ненависть вбивается где-то в вибрирующую от перегрузки грудины — Лайт чувствует её, как остриё копья — и идёт вверх, туда, где осатанело бьётся стремящаяся убить молчание похоть, добавляя накала, раскрывая его. Но он не может даже кивать, поэтому просто роняет голову. Он слишком перенапрягся, и шок — не крик — выходит из него, плечи вздрагивают, щекам снова становится мокро… Кира облизывается, ловя языком другой солёный вкус, после крови.       L отпустил его горло, и пальцы теперь перебирают волосы Лайта, так явно дрожащего от нетерпения. L снова двигает бёдрами, и корежащая пустота уходит, конвульсии успокаиваются, его эрекция опять пульсирует в чужой ладони, а за грудиной начинает разгораться. Бить, стучать, требовать вывернуть безмолвие с корнем, так же, как оно выворачивает Лайта наизнанку.       — Может, Лайт-кун хочет что-то сказать?       Пальцы на затылке чуть сжимаются, L наклоняется к нему, Лайт слышит шорох волос, чувствует сухое прикосновение его щеки. И это самое время. Вытащить свои спрятанные за краем досягаемости три слова, вышвырнуть из горла этот склизкий, душащий ком, прекратить разрывающую лёгкие и мозг агонию. Сказать, чтобы L не смел. Чтобы прекратил. Чтобы дотрахал его, немедленно, заставляя захлёбываться криком и материть его по всем направлениям…       Ягами собирает немного воздуха и сжимает зубы, чтоб не дать выскользнуть из хватки ни одному лишнему звуку. У него есть ровно три слова.       — Я не Кира.       Пальцы снова легко дотрагиваются до его затылка, невесомо касаясь волос.       — Хорошо, — в лёгком, на грани скользящем жесте, в ровной интонации ему чудится что-то, похожее на разочарование. — Надеюсь, Лайт-куну было очень важно это сказать, раз он потратил на это свои слова, — и ладонь с силой вжимает его загривок в пол, вдавливая грудью, заставляя вывернуть голову, чтобы не так больно упираться подбородком в твёрдую поверхность... Второй рукой L снова стискивает его член, не позволяя ему подтянуть к груди колени, наоборот — вынуждая открыться, выгнувшись до ноющей боли в лопатках, полностью ложась на локти и слегка раздвигая ноги. Лайт материт про себя каждую букву своего согласия, которой он на это подписался. Руки становятся слабыми, и он прижимается к прохладной твёрдости, сам — устоять важнее, пока фрикции разгоняются в нём, в новом положении входя сильнее, проникая глубже, толкая ярче, сметая лишние демпферы² между Лайтом и его ощущениями — и вариантов, кроме как принять их целиком, не существует. Он только успевает схватить воздух, достаточно, чтобы наполнить обездвиженные, прибитые к полу лёгкие. Теперь, когда ему труднее сделать вдох, собрать силы, скапливающаяся энергия запросто разнесёт плотину, вырвав из него не голос, но рассудок.       Лайт думает, что если б можно было выдернуть к чертям свою душу, разорвать её на части и швырнуть на этот серый стол, вместе со своим отчаянием — он бы это сделал. Стоя на коленях перед L на клятом полу клятого допросного кабинета, он понимает — как же он ошибся. Лучше бы он согласился на любое издевательство над собой, позволил бы сделать с ним всё, что угодно. Лучше бы пусть L трахал его даже на этом грёбаном столе, под резким, острым, как скальпель, белым светом лампы — но только лишь бы Лайт кричал, срывая горло, стонал, угрожал, поносил ублюдка на чём свет стоит… Лучше бы делал с ним всё, что захочет — ему всё равно не выиграть. Как только детектив заявит во всеуслышание о проверке Тетради, он труп.       Лайт понимает что не выдержит.       Толкаясь на голом полу, он сжимает кулаки, врезаясь в кожу ногтями. Его растягивает до края, вынося из него всё здравомыслие, превращая его в сплошной оголённый провод, единственная цель которого — пропустить через себя эти ощущения, прокрутить в трансформаторе и довести до апогея, заставив кричать и биться так, будто он умирает. Иначе — он знает — цепь не выдержит перегрузки и выпалит блоки.       Но ни первого, ни второго не будет.       Он пока ещё чувствует прохладу покрытия, и лёгкий щекочущий запах пыли под своей щекой — но простые ощущения начинают слабеть. Взрыв замыкается в себе, и в ярости, понимая, что преграда продолжая стоять, обрушивается на сознание… Лайт знает, что он должен отпустить край одеяла, не зная даже, что окажется за ним. Он выдыхает, почти свободно, зажатая диафрагма ему больше не мешает. Слушает, как тишина ложится, сдавливая рёбра жадными, голодными руками, как нерождённый голос в нём бестолково мечется в пустой комнате, посреди взрывающихся блоков запущенной программы самоуничтожения, и Лайт почти с облегчением закрывает глаза… Он — воля, победившая тело, и он даже улыбается, готовясь сорваться в темноту.       …Толчок, не толчок даже — удар, заставляет встрепенуться рецепторы, и наползающая пелена разрывается, унесённая прочь. И он понимает, зачем это всё.       Вся сила ощущений, оказавшаяся заточённой, должна использовать себя по максимуму, обращая всю мощность в восприятие, не растрачиваясь на бесполезный звук. Это ужасный, смертельный трюк, но за краем находится ценность, стоящая выше.       L вытрахивает его, жёстко, прицельно, надеясь выбить из него поражение. Но невыносимый, удерживаемый на пределе заряд, который дробил его на части, прекращает ломать — преград больше нет, и вместо этого он растекается, выпуская языки в плечи, живот, бёдра… Наполняя его не просто острым, искристым раскачиванием во время полёта на хвосте лопающегося нерва — но негой, теплом забравшегося под кожу солнца, его вдохновением, и Лайт готов расплавится в нём — звуке, превращённом в свет.       Кира умеет молчать, если захочет.       Отпущенный на волю дьявольский жар наполняет его, как пустой сосуд, до самых кончиков пальцев, и тело становится лёгким, отпуская весомость. Это трудно, но Лайт немного распрямляет локти, приподнимаясь, чувствуя, как плещет, выгибаясь, его позвоночник, и сам немного сжимается внутри, играя, довольно услышав, как L тихонько выдыхает у него над ухом.       В животе горит, в груди тоже, нерастраченная сила становится сплошным огнём, беспощадным, но уничтожившим заслоны, делающими его тело слепым, не способным воспринять всю мощь и тонкость ощущений. Пламя наконец соединяет пальцы, сплавляясь в одно в животе и грудной клетке, и Лайта омывает, но не волной, а расплавленным кайфом, и каждое мышечное волокно растворяется, расползается в руках-ногах, ставшими совсем ватными. Он уходит из пределов тела, и одновременно остаётся в нём — заполненном наслаждением, снизу и до дыбом поднявшихся волосков на затылке… Он сильно выгибает спину и закрывает глаза, чтобы утонуть в этом времени, когда ему настолько хорошо…       L видит его, видит своими глазами, и это — только часть невероятной картины, которая вызывает такое желание вбиваться в это тело. Кира прекрасен, безупречен, здесь, под ним, в комнате для допросов — от одного этого разум вспыхивает. Ещё больше — от того, как L сейчас его трахает — молчаливого, извивающегося, в одном движении которого — мстительном, насквозь порочном — сквозит столько, что невозможно передать никакими словами. Этот замысел был полностью оправдан — Лайт, когда наконец замолчал, вынужден говорить с ним телом, методами, которых никто не мог узнать за прочной, запутывающей паутиной слов. И L смотрит, не отводя глаз, как его же оружие плавится, теряя в Кире форму, как он его отбирает, присваивая, превращая свою агонию — в их совместную эйфорию…       L касается его щеки ладонью, ложится грудью на его спину — теснее, ближе, и Лайт выгибается дугой, прижимаясь, желая примагнититься к нему, всем собой к его коже.       — Хватит уже, Лайт-кун. Скажи что-нибудь. Где же твои слова?       Кира вертится под ним, пытаясь сосредоточиться на точке, где они сращены. Вместо того, чтобы исторгать что-то, передающее лишь абстрагированную суть вещей, он изворачивается, насаживаясь на чужое тело, но всё-таки выкрикивает: — L! — вложив в единственный короткий произнесённый звук всю полноту аффекта, который испытывает — и взрывается, грёбаным фейерверком, ничего не видя перед глазами… Наверное, он всё-таки закричал, потому что L зажимает ему рот рукой, и притягивает спиной к себе сильнее, и это тоже ужасно здорово — соприкасать их между собой похоже на шорох слоёв дорогой ткани... Лайт крутит бёдрами, слышит, как L шипит у него за спиной, они оба извиваются, его колени поскальзываются, и он падает, наконец, пустой, вся бешеная сила разом выкачана из тела.       Он приподнимается на локтях, и у него слегка кружится голова. Детектив отодвигается от него, и Кира пробует собраться, сгибая подрагивающие ноги — тело потом напомнит ему о себе, как недавно явно заявляло, чего так безудержно хочет. Внутри него влажно — что-то из того, что в нём от L осталось, он весь покрыт чужими касаниями, поглаживаниями, толчками — грудь, шея, спина, живот… Ягами думает, есть ли место, где L не прикасался к нему, и понимает, что навряд ли сможет такое найти. Его рёбра немилосердно болят, он заплатил этим за бесценный триумф молчания, но шевелиться теперь кажется кощунственным издевательством над телом, которое и без того приняло на себя слишком много… У него нет больше никаких сил, и он ложится, прямо на пол, и закрывает глаза, немного подтягивая к животу колени.       Ему прохладно, он может так замёрзнуть, но Лайт вдруг чувствует, как его озябшие плечи обхватывают пальцы, крепко, и спина чувствует сопровождаемое шорохом ткани прикосновение тела. Так теплее, и он решает просто остаться лежать.       — Это кабинет для допросов. Кира предпочитает спать здесь?       — Я сказал, что я не Кира, — и понятие “свобода слова” никогда ещё не было настолько ценным и притягательным.       — Я тебя услышал, — говорит L.       Лайт не собирается открывать глаз, делать хоть что-нибудь, что не является для него сейчас искренне необходимым. Так что он только чуть откидывает голову, к чужим рукам, испытывая чувство странной, нежизнеспособной, недолговечной безопасности… L поглаживает его шею подушкой большого пальца, и его кожа слишком твёрдая — грубоватое касание, возвращающее тело обратно в свои пределы.       Секунды, которые падают сейчас на твёрдый пол, свободны — от всего, от слов, смыслов, сторон — и от его лжи. И Лайт молчит, слушая.       Становится тихо. ¹ В небо смотреть нужно с вызовом — строчка из песни Немного Нервно “Ключи от города”. ² Демпферы — устройство для погашения колебаний в машинах, приборах и системах. В общем смысле — нечто успокаивающее, смягчающее.