You're too sweet for me

Деклан в душе не ебет, как оказался в Брин Маур в это отвратительно солнечное июньское утро, но это как-то связано с тем, что Мириам Мейзл теперь важная шишка и почему-то считает, что они друзья. Это очень розовая комната, каких не должно быть по его мнению не то, что в приличном университете, но и в приличном доме. А еще в этой комнате много шляпок. Разноцветных, элегантных и абсурдных. Просто какой-то филиал Блумингдейл в сезон распродаж. — Девушки, ведите себя прилично! — с напускной чинностью объявляет нахалка Мейзл, выплывая оставляя его на растерзание старшекурсниц. Они очень злорадно кивают, и по лукавому подмигиванию старшей женщины, Деклан знает, что это далеко не институт благодарных девиц. — А вы рисуете обнажённую натуру? — звучит немедленный вопрос. Комната взрывается хихиканьем, и он сам напросился. Хорошо бы все списать на алкоголь, но он был уже практически полностью трезв — по своим скромным меркам — когда Мейзл выловила его вчера утром в студии. И он абсолютно трезв сегодня, потому что эта забавная женщина способна внушить тебе страх Божий, когда речь идет о презентабельном внешнем виде. Нет, все дело в том, что он последовательно думает своим членом. И не надо делать широкие жесты, только потому что у кого-то щеки цвета топлённого молока, морозная вишня на губах и сиськи, дезориентирующие лучше вискаря. Конечно, возможно, он не справедлив. Мидж, конечно, понимала. Он сам не до конца мог бы объяснить, что именно, но она просто была из такого же теста. Но это все высокие материи, а пока что перед ним жесткие факты, имеющие его во все дыры: он сидит в девять утра дорогущем женском колледже, трезвый до трясучки, в новом прости-Господи галстуке, среди девиц из сестринства, которые наверняка еще верят в любовь, единорогов и высшее образование... — Так писали или нет? — спрашивает хрипловатый голос с сильным британским акцентом, перекрывая визгливые смешки. Он скользит взглядом по морю шляпок, ожидая, что настолько по-родному звучаший голос исходит от кого-то здравомыслящего — предпочитающего цвета, от которых глаза не коровоточат или обходящегося без шляпки вовсе. У нее очень голубые глаза под смехотворно широкими лазурными полями и нос, о котором поэты сложили бы баллады с участием коварных соблазнительных фейри. — Когда есть достойная модель. Ее рот цвета пыльной розы удивлено приоткрывается, а Деклан понимает, что тон его вышел куда интенсивнее и двухсмысленнее, чем прилично в таком обществе. — Эйзенхауэр, помнится, прекрасно смотрелся с фиговым листом. Правда продолжал жаловаться, что вышел слишком толстым... Прекрасная юная аудитория дружно ахает, затем кидается в привычное хихиканье, но его сомнительный юмор вроде спасает ситуацию. Стоит оставить шутки Мейзл. Лекции, по-хорошему, тоже. Декклан откашливается и поднимается на ноги. Голубые глаза следуют за ним осязаемо, и он прокручивает, как она не смеялась, лишь подняла один аккуратный уголок рта. — Итак, дамы, что бы вы хотели знать об искусстве? Впрочем, не важно, начнем с основ. Что вы знаете о хорошем джине? *** В конце концов, каждая дуреха в той комнате чуточку в него влюбляется. Ему аплодируют, его приглашают прийти еще. Деклан раскланивается, целует напоследок руку зав кафедры. И думает — больше никогда. Он покидает кампус в скверном настроении, и направляется прямиком в центр. Не так много найдётся баров, где его еще терпят, но стаканчик (шесть) есть где пропустить . Знакомые кислые запахи наполняют его легкие, а этот табурет уже, наверное отпечатал форму его зада. Виски обжигает горло и мерзкое чувство в груди ослабевает. Что это было? Зависть к юности? Усталость? Безнадёжность его шансов в отношении прекрасных голубых глазах? Он драматично запрокидывает голову, прикончив первую порцию. Надо было становиться актёром, умер бы с голоду, еще до тридцати. Шекспир, Байрон, ебанный Диккенс, Уайлд, сифилис. — Ну то есть вы действительно находите вдохновения у чертей на дне бутылки, мистер Хауэлл. — Пока только белочка, и хер с маслом вместо вдохновения. Но я готов искать дал... Деклан поворачивает голову, как раз в тот момент, когда миниатюрная фигурка в облаке жасминового парфюма и лазурной шерсти скользит на табурет рядом. Похабности умирают на кончике языка. — Вы пришли, — заворожено разглядывает Деклан идеальную арку Купидона и тугие шоколадные завитки прядей. — А вы пьяница, — она не выглядит отвращенной этим фактом. — Я никогда этого и не скрывал. Днем он рассказал ей и двум десяткам ее однокурсниц бесчисленные анекдоты про похмелье и рецепты коктейлей, сбивающих с ног лошадь и немного про теорию цвета. — Не хотите купить мне напиток? — она читает его мысли. — Что такая дыра как вы, делаете в такой девушке? — Расширяю кругозор, — она застенчиво хлопает ресницами, но поджатые губы предательски норовят сползти в усмешку. — А я тут причем? — Выглядите интересным собеседником. — Как вас зовут? Она прикусывает губу и на мгновение отводит глаза. Ее взгляд, отмечает Деклан, задерживается на гербах взгромоздившихся над рядами волшебных зелий. — Хм... Вы можете звать меня Викторией. — Как королеву? Нехило. — Ну я себе цену знаю, — усмехается она как-то совсем недобро. — Ну и чем же я обязан такой честью, Ваше Величество? *** Виктория отвечает на этот вопрос всеми возможными способами тем же вечером. Бог знает, чем он ее привлек, но жаловаться не собирается. Ее рот творит какие-то восхитительно грешные вещи, и Деклану нравится думать, что в грехах он поднаторел. Тонкие эльфийские руки оставляю эфемерные синяки на его теле, и пылающие светом сверхъестественных галактик глаза — гематомы на сердце. — Ты должен нарисовать меня, — уверено заявляет она под звуки просыпающегося города. Деклан едва сомкнул глаз, но не может и посмыслить, чтобы пожаловаться. Он шевелит затекщей рукой, притягивая ближе ее пахнущую зашибенно дорогими французскими духами макушку, впитывает этот момент. Он знает, что согласиться. И что дальше абсолютно все в его жизни полетит к чертям. Еще больше, чем обычно. — Я в общем-то не пишу людей, — фыркает он, притворяясь, что может сказать ей нет. — А что там было про подходящую модель? — Ты не подходящая модель, милая. Чтобы отдать тебе должное, нужна алхимия, а не простой холст. — Вот все вы так гладко и округло рассыпаетесь в комплиментах, лишь бы делом не заниматься. Деклан ухмыляется. Судя по румянцу на ее щеках и опухших губах, никто бы не сомневался, что он знает свое дело хорошо. — И много вы знали гениальных художников в запое и с полумистической репутацией, мэм? — Ни одного. А вот мужчин предостаточно... Он поднимает брови. — Сколько тебе лет, если не секрет? — Такое надо спрашивать до того, как обесчестишь приличную леди, мистер. — Справедливо. Но у меня лбу написано, что ничего хорошего от меня не жди. — Ничего хорошего я и не прошу. Только портрет. — Хочешь заточить в него волшебный секрет рецепт вечной молодости? — Не заговаривай мне зубы, — Виктория морщит хорошенький носик. — Лет через шестьдесят когда я буду дряхлой бабкой с причудливыми париками и толпой толстых корги, я покажу этот портрет своим внукам. — Обнаженку? — Не перебивай. Покажу им и пусть знают, какая бабуля у них была горячая, и с какими крутыми художниками водилась. — Что прям расскажешь, как водилась? Я тут историю пишу? Тогда надо нужен еще раунд, я могу лучше. Вскрывающая вены очевидность быстротечности их связи умирает в серебре ее смеха. *** Конечно же, он берётся за работу на следующий же день. — Мне нравится твое лицо, когда ты работаешь, — говорит она, чтобы явно отвлечь Деклана от своей попытки тайком потянуться. — Приятно знать, — он улыбается одними глазами. Это нечто нежное и уютное, поселяющееся в его груди, грозит раздавить его со дня на день. Проще было, когда они просто валяли дурака, когда ее не было каждый день в его студии — единственном настоящем доме. Кровать была безопасной зоной. В его кровати было много посетителей, но студия — это все его кошмары и грезы. Пот, кровь и краски. — Можно мне посмотреть? — дует губы Виктория, откидывая назад голову, и разминая шею. — Разумеется нет. Не вертись. — Но я заказчик, — она возвращает голову обратно в правильное положение. Темный локон идеально падает ей на грудь, очерчивая ореол соска. — Я сказал, что не пишу портреты. Ты сказала, что у меня карт бланш. Наберись терпения, женщина. На заколдованные дьяволом картины нужно время. — Я так и знала, что надо было ограничиться фотоателье, — Виктория закатывает глаза. —Дорогая, если бы явилась туда в таком виде, тебя бы скорее всего депортировали, — усмехается Деклан. — Слишком пуританская нация, эти американцы. — А англичане? — Англичанам нужно раскочегариться, а дальше как по маслу... Хочешь, кстати размяться? Она моментально вскакивает, сладко выгибая спину, вытягиваясь всем своим миниатюрным телом. — Господи Иисусе, это самый вульгарный твой подкат, но он, черт возьми работает! — До чего я довел бедную девушку. Он накрывает заветное полотно грязной простыней. Она уже садится ему на колени. — Просто отпетый злодей, — она целует его челюсть, ангелы поют, и работа встаёт до конца дня. *** Виктория скрючилась на жёстком стуле, ноги поджаты, нос уткнулся в альбом. — Что ты там шуршишь? — Деклан шумно отхлебывет чай и недовольно хмурится. — Это секрет. — Я надеюсь, ты там не рисуешь. Я не потерплю конкурентов в собственном доме, — он беззлобно улыбается. — Очень щедро назвать это место домом, — она ухмыляется в ответ. Яда в Виктории хватит на десять таких, как он. — Ну чем богаты. Не у всех нас десять родовых поместий. — Не десять, а всего три. И они на другом контенте. И третье будет моим, только когда дядюшка Джордж двинет кони. — Вот она современная молодёжь! Никакого уважения к традициям старой доброй Англии и наследию предков. — Ну извини, что я не планирую загнуться от сифилиса или словить инфаркт пыхтя над проституткой. — О боги... Такое серьёзно было? — Ага. — Бедная девочка. — Ей хорошо заплатили. За молчание и смену. — Откуда такой цинизм, милое создание? — Наследие предков. — И все-таки, что ты там корябаешь? — Сказала же, секрет. И прекрати кривляться! Мне нужно все твои морщины пересчитать. Он безнадёжно пропустил момент, когда она взяла привычку говорить с ним, как с покорным слугой. Что-то скребется внутри — жесткое, уродливое, полное паники. Он расслабляет лицо, против желания пойти ей на перекор. — Как прикажете, мэм. *** Мадам Икс подмигивает им. Виктория уверенна. — Ты нее уже сорок минут пялишься неотрывно. Конечно у тебя уже галлюцинации пошли. — Не будь засранцем, — фыркает Виктория и ее лицо снова приобретает отрешённое выражение обожания. — Она прекрасна. — Хм. И что в ней такого особенного для тебя? — Я не знаю. Просто ты смотришь на нее, и чувствуешь, что она достойна тут висеть. Что она ни о чем не жалеет. — Вот этого ты от меня ждёшь, да? Румяные уши и исчезающие бретельки? И чтобы потом скандалы, спекуляции прессы, почётное место в Метрополитене? — Конечно. Хотя изначальный план был повесить это в большом холле дома, чтобы все дряхлые гости мамá склеили от шока ласты на первом же званном ужине. Если повезет и мать тоже. — Тогда Мет тебе не светит, любимая. Картины с такой чернушной репутацией остаются в частных коллекциях богатых извращенцев. — Фу... С таким же успехом можно прямо сейчас вернуться в Англию и выйти замуж за одного из друзей отчима. Тоже своего рода частная коллекция... Видимо, придётся пририсовать мне платье от Dior, чтобы нам пробиться в светлые залы, а не тёмные кладовки. — Хороший настрой. Метрополитен или не считается. — Так что ты хотел мне показать? — О, тебе понравится. Никакого кутюра, но сплошная искренность. Я тебе рассказывал анекдот о старине Поллоке? *** — Ты всегда хотел быть художником? — В общем-то да... Я был ужасен в школе, ничего не удерживало моего внимания. Кроме, биологии. — Пестики и тычинки? — Именно. В учебнике по ботанике были восхитительные иллюстрации. Я все уроки срисовывал орхидеи. Иногда грачей. — Почему именно грачей? — В учебнике была сноска про то, что они выбирают пару на всю жизнь, и я думал, что это охренеть, как трогательно. — Я знала, что ты тайный романтик. Выдан с потрохами! — Ну так вот, потом на истории, мы проходили античность, и я начал срисовывать голых баб... — Ой, заткнись! Я уже жалею, что спросила. — А ты всегда хотела быть богатой наследницей? — Конечно. Ни дня не работать и умереть в роскоши? Мечта. — Серьёзно. Если бы ты могла делать что угодно, что бы это было? — Да не знаю я! Хватит вам всем спрашивать. Я рождена для любви, а не работы. — Тогда тебе надо в искусство. Денег в жизни не увидишь, зато все признаются в любви. *** Это январь. Она не видела ни одного родственника ни по эту, ни по ту сторону океана на этих праздниках. У нее есть своя чашка в его студии. Он отвратительно трезв, потому что каждый раз, когда он падал на задницу в ее присутствии, она ничего не говорила. Но было что-то грустное в ее глазах, готово заставить его посадить себя на поводок и сложиться у ее ног. Картина готова. У них нет больше поводов для свиданий. Весной Виктория заканчивается колледж. Картина готова и стоит в пустой комнате, которую он специально вычислил от всего барахла. Картина готова и это второе лучшее, что он делал за всю жизнь. Точно лучший портрет. Девушка на холсте — Мадам Иск, Мона Лиза, Сфинкс, загадка и рассказанный на ушко секрет в одном флаконе. Девушка перед холостом носит его рубашку, растрёпанная и неожиданно тихая. Выражение застенчивого нетерпения застыло на ее лице. Чистая простыня падает, словно занавес, и по мановению его руки открывается холст. Виктория делает шумный вздох. По ее лицу пробегает тень. Она оглушенная, серьёзная. Она кажется маленькой, уязвимой и нежной. У Деклана на языке отчётливый вкус виски, хотя последние несколько месяцев он пил лишь пару бокалов вина за ужином. Пальцы дрожат. Это ебанный Нью-Йорк, поэтому конечно за окном орет пожарная машина, пугая их обоих. Виктория смотрит на него, что кажется преступлением. Ее портрет прямо здесь — смотри на него, он забрал у него годы, хотя написан за несколько месяцев... Ее глаза блестят от редких слез, щеки розовые, кончик носа красный, губы без помады напоминают ему о Веласкесе. Он писал богиню. Он любит женщину. Голос не слушается, но тишина уже действует ему на нервы. — Ну... — Я тоже тебя люблю. *** Одной рукой она потягивает ему тонкий листок, другой направляет горлышко бутылки к вызывающе алому рту. Он заворожено смотрит, как шампанское бежит по ее подбородку, капая на атлас блузки и распахнутую мантию. Только потом переводит взгляд на скетч. Это довольно посредственно. Он знает — она никогда не училась рисовать серьёзно, техника ужасна, линии угловатые, почти стилизованные. Но у нее есть частичка... чего-то. Это неподдельное, редкое, как бриллиант, умение выхватить искру в человеке. — Ты плохо считала морщины. Я выгляжу слишком молодым. — Сочти дилетантство за лесть и наслаждайся, — Виктория хихикает, кружится и плюхается на кровать, разбрызгивая шампанское. Вся комната отвратительно розовая. Еще более розовая, чем та аудитория, в которой они встретились. А еще тут куча безделушек, цветов и огромное девичье ложе, усыпанное смехотворным количеством подушек. За стеной веселятся ее подруги. Она должна быть там, праздновать выпуск. А не прятаться с ним в чьей-то безвкусной спальне. — Брин Маур предлагал мне вести лекции по истории искусств, — он не знает, зачем это говорит. Возможно, если бы он согласился, он был бы ее более достоин. Более стабилен. Более готовым выписаться... куда-то. В жизнь с нормальным графиком. В сранное общество. Она наклоняет голову, как щенок. Пьяная, блестящая, с острым языком, годами ошибок и триумфов впереди. — Нет, это было бы не для тебя, — наконец торжественно заключает она. — А что для тебя? — его голос лишь чуть-чуть дрожит. — О, это нахер никому не интересно, — блаженно растягивается она на стеганном покрывале. — Все уже давно решено. Наследую земли, наследую титул, наследую бизнес... Выходу замуж за кузена, рожаю ему кучу полу-ицестных спиногрызов и выражаю мнение только о фасонах шляпок. — Значит вот оно? И учёба была зря? — он ложится радом и играет с кисточкой на ее шапке выпускницы. — Ну... — она косит на него расфокусированным взглядом и обнажает клыки. — Это их план. А я уж наведу шороху. Просто еще не знаю точно как. — Вот моя девочка, — Деклан улыбается. Он не имеет права это говорить. Весь песок уже почти на дне. Она никогда не должна выбирать его и... — Кстати, — она приподнимается, разворачивается к нему всем телом, а потом лихо перекидывает свои бедра поверх его. Деклан шумно задыхается, моментально стесняется этого, но она смотрит в упор и льдистые глаза намертво пригвоздили его к этому ужасному покрывалу. — Я спрошу только один раз. О нет. Пожалуйста, нет. Только не сегодня. Не когда он так ей гордится. — Поедем со мной, — она умоляет, и это так на нее не похоже. Он не дает идее осесть. Задуматься — путь к катастрофе. — Нет. — Пожалуйста... — печаль в ее голосе разрывает его на куски с головы до ног. — Ты сказала, что спросишь только один раз. Его тело тяжелое, как при обмороке. Виктория же — пушинка, когда он осторожно убирает ее со своих колен, поднимаясь. — Но ты даже не дослушал! — ее темперамент берет вверх, и все надежды на то, что это хотя бы не будет уродливо, улетают в окно. — Я бы ничего не просила... Я бы не хотела тебя менять! У тебя были бы деньги на все что угодно, ты бы рисовал свои проклятые картины целыми днями, и не пришлось бы продавать ни одной. Я бы... — Возненавидела бы меня рано или поздно. Он подбирает ее недопитую бутылку и делает щедрый глоток. — Ты не можешь знать! Просто думаешь, что весь такой загадочный, страдающий и непонятный. Тебя абсолютно не сложно любить, глупый старый хер! Его сейчас стошнит. — Я больше не хочу тебя. — Это ложь. Ты любишь меня, — категорично отрезает она. — Я никогда этого не говорил, детка. Ты просто нарисовала себе красивый побег и заигралась в попытке насолить своей долбанутой семейке. Нашла потенциального трофейного муженька по-эксцентричнее, чтобы взбудоражить загородный клуб и думаешь, что деньгами можно закидать все реальное дерьмо, которое придет вместе со мной. — Ты специально это говоришь! И уж поверь аристократии: деньгами можно что угодно прикрыть. И ты бы это любил! Ты бы наслаждался этим бесконечным гедонизмом, бесчисленными возможностями покритиковать пороки общества... И кто-то бы заботился... Это просто слишком много. — Ну вы посмотрите на эту миссионерку! Так и рвется спасать юродивых. А казалось, бы умная. Книжки читала, — он практически выплёвывает он. Она сжимает кулаки, готовая броситься. Она не будет плакать. Он знает, потому что она достаточно взбешёна, чтобы слезы испарились из ее пылающих праведным гневом глаз. Виктория поджимает губы. На мгновение ей удаётся обуздать себя. — Совершенно не обязательно заканчивать все так, — но голос ее холоден, а обида смертельна. — Мы могли бы вернуться на вечеринку или домой... Он жалеет об этом годами, но бутылка свистит всего в дюйме от ее лица. Она сжимается в комочек. Осколки дождем осыпают розовую кровать, подушки с рюшами и потрепанного плюшевого зайца. Виктория открывает глаза, расправляет плечи и уходит, не смотря на него, не оглядываясь и не плача. Все дело в том, что она не может называть его студию домом не ожидать, что он слетит с катушек. Все дело в том, что он бы что угодно бросил ради нее. Бесполезные картины, загнивающий Нью-Йорк и безмерную выпивку. Но что осталось бы от него тогда? *** Разумеется, он не слышит от нее с того дня ни разу. Но невозможно не слышать о ней. О ее свадьбе слышно даже из скрипучего приемника в углу его любимой пивной. О ее вечеринках шепчутся манхэттенские домохозяйки на скамейке в парке, когда он возвращается домой в особо погожее утро. Теплую ночь он провел, отрубившись на такой же скамейке аллеей дальше. О том, что она неприлично богата, он как-то догадывается сам, когда сводках The New York Times с торгов то и дело мелькает ее титул. Он знает, что у неё есть вкус, но приятно удивлен некоторыми смелыми вложениями. Но не думает об этом слишком много. Пока в один прекрасный день один знакомый, имя которого он даже не помнит к этому часу и стакану, не поздравляет его с тем, что он ушёл молотка на Кристис за сумму, которая заставляет Деклан подавиться. *** Он не уверен, как вообще добрался до Лондона. — Ты продала ебучую картину. — И вот он ты. Она, как обычно, выглядит уверенной во всем.