Ты молчишь слишком громко

- Прекращай ворчать.  Джейс берёт единственную в своём экземпляре кружку не с «лицом» прогресса, а с настоящим человеком, за которым стоял весь прогресс на самом деле. С Виктором. (Он как-то напечатал эту кружку самостоятельно, ни с кем не согласовывая и на свои собственные деньги)  Он с утра сварил себе кофе и совсем забыл про него, а вот его собеседник вечно выслушивающий монолог лишь качнул стол, когда с утра пораньше Джейс принёс тёплое и сладкое молоко, чем вызвал лёгкую рябь недостаточную чтобы расплескать молоко по столу, хотя наверное стоило бы.  И вот вечер, и Джейс отмахнулся от лёгкого ветра подувшего из-за сквозняка и попросил и без того тихую тень не ворчать.  Он допивал остывший, холодный кофе и поморщился от того, что вкус совсем уже не тот, да и осознал ошибку, что не уснёт теперь уж точно, после такой порции кофеина.  - Чем думаешь заняться на выходных?  Джейс собирает какие-то бумаги со стола подмечая как Виктор поднимает уголки нужных листов, Талис собирает их все, все, которые были чуть-чуть затронуты Виктором.  В ответ на его вопрос в свете уличного фонаря сверкает красно-бронзовая трость - сделанная с из тех же металлов, что и плечи пиджака Джейса. Трость сделанная Джейсом.  - М?  Джейс сверлит её взглядом так, как будто бы она умела разговаривать.  - Ты хотел бы прогуляться?  Джейс берёт папку, в которую сложил всю свою макулатуру и грустно опустил взгляд на не тронутое молоко. Остывшее. Скоре всего уже ледяное. Оно стояло целый день под кондиционером - летом Виктору всегда было жарко.  - Хорошо… Пройдёшься со мной до дома?  Ничего что молоко остыло. Джейс сделает утром новое.  - Пошли.  Трость остаётся не тронутой, она лишь отражает свет фонарей и луны, и ничего больше.  Джейс закрывает кабинет и выходит на улицу, он идёт молча почти всю дорогу и только на пороге своего дома он робко спрашивает:  - Почему ты разлюбил сладкое молоко? Я делаю его недостаточно сладким? Прости, я просто не знаю как тебе больше нравится… Но ты ведь даже не пробуешь, мне жаль его каждый раз выливать… что же ты-  И он замолкает смотря в никуда.  Он вспоминает скрипучий ламинат своей бывшей разрушенной квартиры. Где он впервые увидел Виктора. Он вспоминал как трещал тот же ламинат под его весом, когда он медленно подбирался к краю взорванного выхода на балкон. Виктор тогда спросил «не помешаю?», это было чертовски в его манере, Джейс тогда злился, хотел чтобы он исчез и никто бы не волновался. А Виктор как назло пришёл и спросил, подумал о нём, не помешает ли он.  Конечно не помешает.  Вот бы он снова сказал что нибудь едкое, пускай неизвестное Джейсу ругательство из нижнего города, пускай это будет ворчание.  - Виктор, почему ты молчишь.  Джейс смотрел не в никуда.  Он смотрел в Виктора, который медленно воссоздавался в лунном свете подобно какой нибудь царевне из чудаковатых сказок, которые Виктор порой рассказывал по пути к кому нибудь в гости.  Джейс спрятал глаза в пол, которые болели от яркого белого света, почти больничного.  Хотя нет, больничный свет был ужасным, зелёным и грязным, местами болезненно белым, как…. Как кожа Виктора когда-то. Но когда-то….. она была вовсе не такой, она была приятной - фарфоровой.  Возможно Талису казалось и Виктор всегда был болезненно белым и на грани смерти. Возможно.  Но лунный свет был прекрасен.  Джейс открыл дверь дома и зашёл оставив её открытой.  - Заходи.  Дверь с грохотом захлопнулась, а по спине пробежали мурашки от холодного потока воздуха, который влетел в квартиру закрывая дверь за Виктором.  У Джейса не было сил чтобы ходить в душ после рабочего дня, а у Виктора не было сил напомнить ему о гигиене и поворчать. Поэтому Талис попутно снимая с себя тяжёлый пиджак и обувь проходил в спальню. Он упал на широкий матрас. Пролежал так минуты две, пока воздуха стало не хватать из-за подушки.  Виктор молча и чуть-чуть с осуждением стоял тенью в дверях.  - Виктор…  Джейс почему-то оторвался от подушки слишком резко и его глаза были мокрыми.  что с тобой Джейс? - Что со мной может быть?  Почему ты говоришь сам с собой, это же абсурд. Дурная привычка. Люди косо смотрят.  - Я говорю с тобой, Виктор. Не тебе ли говорить о косых взглядах, ты всю жизнь их терпел, а мне что? Всего… пять месяцев?  Пять месяцев… почему же ты до сих пор не смирился?  - Наверное потому что я всё ещё надеюсь, что это сон.  Я бы давно тебя разбудил. Ты же знаешь.  - Так почему же ты опаздываешь?  Потому что это не сон.  Ты сходишь с ума, Джейс.  Джейс чувствует как намокают его уши и внутри становится неприятно мокро. Подушка тоже постепенно напитывается соленой влагой.  Пыльная трость, пыльный стул на колёсиках, нетронутые чертежи, запасная рубашка в шкафу кремового цвета и окровавленный платок в углу стола. Табличка с именем застывшем на губах Джейса в коридоре лаборатории и академии. Красивая фотография в золотой рамочке где неловко смотрит в камеру юный Виктор и смущённо улыбается. А внизу подпись, которой профессор Хемендингер любил описывать Виктора, пока это не стало правдой: «кто ярче всех горит - тот быстрее всех сгорает».  Не тронутые кружки с молоком каждое утро. Шесть дней в неделю. Пять месяцев.  Ничего, завтра Джейс сделает новое.  Виктор совершил самоубийство пол года назад. Шесть месяцев назад.