Лаской

Модди таращится во всю на людей под зонтами у проспектов спрятавшихся. Нос суёт из-за углов рассмотреть: почему они базарами чаячьими расселись по парам. Краснощёкие от мороза смеются, словно впервые в ноябре поймали дождь. Ещё и снег в лицо плюётся. Вселенная его не любит. Он шмыгает сопливящим носом и моську строит Альцесту. Тот упорно отрицает смотреть в глаза. Ну и задница. И руки в варежках, — а те на завязочках, будто он совсем уж ребёнок, — прячет в жутко глубоких карманах. Он ковыряет жвачечный сталагмит. К нему прилип Бенджамин. Трагедия. Модди останавливается, выковырять четвертак, бурчит в высокий ворот пальты, как всё глупо. А Альцест опять всё портит. Вытаскивает за шкирку с дороги. Модди на зло всасывает соплю в мозг. А Бенджамина от жвачки Альцест отковыривает. Слишком легко. Машина лихачит и Модди куксится. Его отутюженные утром брюки опять угвазданы вусмерть. Ещё и жук какой-то прилип. А ботинки потемнели. Лишь бы не испортились от дурацкой соли, которой дороги посыпают. От того, чтобы показать машинисту язык, его останавливают варежки. Альцест тянет его дальше. Спрашивается, блин, откуда в нём энергия вообще. Волосы моет и даже расчёсывает. Модди говорит "спасибо, но было совсем не обязательно" Кажется, это было вчерашним обедом. Когда на отчаянное резюме ему ответили "приходите на интервью" За брюки тем более обидно. Они всем этажом пытались разобраться как утюг работает. А глупая машина их испачкала. Модди жалобно дёргает штанину. С неё на грустный снег капает какао. Вот теперь всё прям овсянка. Сопливая, недоваренная, люто не сладкая и полная тарелка. Только молочной пенки не хватает, чтобы совсем плохо было Щёки жгутся в альцестовых ладонях. И без перчаток. Модди выворачивается, скачет от его рук зачем-то тянущихся. На скамейку бухается. А эта дурацкая кампания со своим дурацким интервью идёт в глупый ад. Пальто ему купили. Специально. К такому важному случаю — серое, шерстяное и оттого дорогое. Не спящая почему-то божья коровка ползает по пуговицам. Будто вселенная пальчиком делает "эть его по носу". А он и так у него красный. В тон рубашке, у Клайда взятой по случаю. Ныряет глубже, спрятаться за бортом от Альцеста удумавшего непонятно что. Воздух противный, от мусорки рядом воняющей и покрышек горящих, тянет шумно. Какая-то парочка с проспекта ныряет под ёлки, зонтом иголки сбивает. И у снега будто веснушки зелёные. Модди моргает поочерёдно. Не исчезают. Прыгают между трёх стволов на детской площадке. Будто и небо им не злобно серое, и дети вокруг не отвратительно довольные каникулами. Те двое жмутся друг к другу. Модди прыгает по лавочке к Альцесту чуть ближе. Тот тёплый. А с ёлки на парочку плюхается снег. Грязные снеговики Модди не пугают. Они как раз в один тон с его бедными брюками. Высыхают в хрустящую корочку. С гербарием, угу. Модди не успевает увидеть: Альцест бросает как удавку на него уродливый шарф. Модди так и говорит: "убери" А Альцест радостно щёлкает по носу. Должно быть, это нет. Завязывает как придётся, а потом распахивает пальто. Модди не девчонка, хоть и взвизгивает, но это оправданно! Он в шоке! Его, бедного провалившегося интервьюируемого, душат и раздевают при честном народе! Шарф колет сквозь рубашку. Даже почти сливаются, если бы не непонятные жёлтые полоски. "Гриффиндурок" Альцест заявляет застёгивая пуговицы. Модди сопит. И очень сильно кусает язык, чтобы на зло не укусить его за ухо. Дурацкий Альцест. С его дурацкой помощью бескорыстной. И лицо у него глупое: доброе, тёплое, и ясное как небо в феврале. И в глазах дурацких как на вывеске в магазине горит его забота дурацкая. Модди падает головой ему... куда-то. Прячется. Потому что у самого щёки глупые, даже за бородой клочащейся постоянно, горят всегда мигалкой скорой помощи. Вот у Альцеста нет пальты. Потому что и денег нет. Ходит уже пятый год в одной куртке дутой: с конца лета до начала лета. Плакать хочется, когда видишь его перед квадратным телеком на кухне. Сидит, сгорбившись, штопает заплатки неловкие. Какая-то жаба на грудь садится. Лицо, дура, лапами мокрыми полосит. Носом тянет сопли и воздух потеплевший. Альцест тащит его куда-то с лавочки. Только Модди не отрывается от него, и вверх не смотрит. Цепляется кончиками варежек за его карманы расходящиеся. Сопит. А та самая парочка под ёлками визжит. Модди шею выворачивает слегка, чтобы оставаться всё также привареным к Альцесту, но поглядеть с удовольствием, как те бегут от горящей в их сторону покрышки. Альцест гудит огромным довольным котом на печке. Ковыряет Бенджамина, через дырку в варежку упавшего. Тот греется в потеющей ладошке. Модди ногтём ковыряет. Его оторвали, в небо уткнули. Потому что спихнутые на Альцеста дети облепили его, как мухи мёд. И тот рыжий, что рубашку выторговывал, кивает, когда математику обсуждают. А потом ещё кто-то плечом отодвигает дальше от Альцеста, говорит с ним ноюще-выпросительно, тоже из-за детей. И только Бенджамин молчит. Куча еловых иголок падает на снег. Без брызг и любого веселья. Народные гуляния вокруг его Альцеста оттолкнули Модди на край детской площадки. Вот прям совсем. Один шаг и он падает в пропасть. Какой-то дурак на автомобилисте снова лужей окатывает ему брюки. Моргает на прилипшую мокрую траву и взгляд поднимает на чьё-то хихиканье. Там, на проспекте, под зонтом угрюмейше-розовым, целуются в носы две знакомицы. И четверть от Бенджамина между пальцев горит. Как случайная золотая игрушка в сорочьем базаре Альцест очень грустно таращится на него. Модди шарф развязывает: от покрышек, наверное, перегрелся. Шею трёт. Только сделать он ничего не может, потому что базару нравится вокруг Альцеста кружиться. Модди пинает покрышку, а она и разваливается. И Бенджамин выпадает из варежки, прямо в лужу. Лупоглазит из-под коричневой воды гравированными глазками. Дети пыхтят, пока Модди упорно тыкает локтями их в носы, вскрикивают, будто дед мороз явился и ноют противно тянуче. Рыжий смеётся, но получает в пузо. И все слои их одежд не защитят от острючих локтей. Другой подошедший сам отваливается. Модди замечает только, — пока шарф совершенно развязывает и делает последний к Альцесту шаг, — краем глаза руки скаканувшие в сумку. Тот выдыхает спасительно. Не вздрагивает и даже бровями не ведёт на под нос стрельнувшие руки в варежках. Смеётся, стягивая их. И щурится с подозрением, но улыбкой сквозь торчащей как нитки на его заплатках. А дёргается Альцест, под самые ахи и возмутительные писки детей "фу!" Модди потом нос разобьёт тому мудаку, что на камеру их фоткает. Сначала, конечно, распечатает бережно несколько сотен копий. И от поцелуя оторвётся.