Разбитая луна-будущее

Встревоженный космос под потолком и кровь, греющая нож. 

Яркая полуночница в небе. В мальчишеской комнате стоит запах Мэри Джейн и Иваизуми задыхается. Он прячется под одеялом с фонарем и книгой о греческой мифологии. Пугается средь строк, когда читает о царстве Аида и слышит противный смех.  Слегка выглядывает из под многослойности одеяла: на подоконнике сидит мальчик, которого всегда наказывают. Он не спит по ночам и прогуливает уроки этики. Иногда ворует яблоки с деревьев, сдирает кожу с коленок и ведет себя как идиот.  Иваизуми думает о фосфене. Горечь-горечь-горечь. Его все называют плохим мальчиком. Ойкава был им всегда и беспричинно. Просто начесывал локти до крови и заламывал пальцы, пока они не хрустнут с запахом скорого гипса и стирильного бинта.  Почему плохой мальчик накрывает тканью зеркала?  Иваизуми улыбается, пока считает родинки на оголенных плечах. Они собираются в созвездия рубцов и отображают космос о котором невозможно мечтать.  Ойкава смотрит в ответ. Как долго? Меж его пальцев болтается самокрутка с травой и медленно тлеет-распадается.  Иваизуми должен доложить об этом. Потому что у него есть будущее и возможность увидеть мир. Может, слетать в космос? Пощупать луну, надкусить её и сломать зубы, порезав нёбо в скафандре.  Потому что ему только семнадцать и у него есть шансы сбежать отсюда.  Ойкава кивает ему головой долгие десять секунд, как будто знает о чём может думать парень с большим будущем, и громко спрыгивает с подоконника, заваливаясь на свою кровать.  Утром Иваизуми не рассказывает воспитательнице их дома о том, что считал звёзды на бледных опущенных плечах плохого мальчика.

Плакало солнце, успокаивала луна

На уроке французского Ойкава забирается на дальнюю парту и маленьким ножиком скребет по дереву о своих снах. Это громко, трагично и безудержно. Как если бы он действительно умел плакать и знать чуть больше о сострадании.  И Иваизуми посвящает себя его царапающим тирадам, забывая о грамматике и звуке пишущего мела на доске.  Он ловит себя на карфентатильных мыслях о том, что знает этот язык. Что умеет дышать на нём и засыпать под его взглядом. Что плохой мальчик говорит намного чаще, чем это замечают другие.  Что его голос прекрасен и он способен посвящать стихи своим любимицам.  А после Хаджиме ловит многозначительный взгляд учительницы. И вспоминает и о будущем, и о луне и о том, что ему скоро восемнадцать.  Он старается черкать ручкой по тетради громче, чем мелодии ножа за его затылком. Прочесывает путь по терниям слов и думает только о французском.  (Будущее, луна, не сгинуть в день своего восемнадцатилетия)  А свобода плохого мальчика может оказаться запертой здесь навсегда. Уничтожена и унижена, содрана зажившей кровью с разбитого локтя.  Иваизуми старается не забывать, кто такой Ойкава Тоору и почему он плохой. 

Живое, клянусь 

Впервые они заговаривают друг с другом на обеде. Две отрешенности, как «фосфен» и «промозглость», следующие друг за другом в словаре.  Иваизуми всегда один, потому что у него есть будущее. И он разделяет с ним завтрак-обед-ужин. Желает ему «сладких снов», когда отмирает кусками в подушку. Но утром всегда улыбается: «доброе утро!» Ойкава тоже один, потому что плохой и невоспитанный; ломает кости и любит запах стерильности. Рисует на гипсе, на окнах, на корочках книг. Спит, когда его отчитывают розгами и запрещают иметь заветное будущее. Но ему, кажется, всё равно. Настолько, что он подсаживается к Иваизуми за стол-островок и громко хлюпает пакетированным яблочным соком.  Хаджиме роняет ложку.   — Что ты читал ночью?  Ойкава снова заламывает пальцы и сминает пустой пакет в безобразный шарик. И так же безобразно кидает его куда-то за спину, точно попадая в спину парня, силой похожего на Зевса.  — О богах.  Тоору хмыкает в непонятках. Скучающе подпирает голову рукой и ломает-ломает-ломает свои пальцы.  А потом Зевс ломает ему ногу. 

В ногах смертных 

Когда Иваизуми засыпает, на его губах сохнет мысль о пустоте подоконника и не единой о будущем.  Он впервые думает, что расстроен по настоящему. Потому что не видит силуэт плохого мальчика у окна, сгорающем в сером свете луны, с косяком в зубах.  Где он только это достает?  Мир Хаджиме в этом Доме строен, как солдаты в поле войны. Он знает о чистоте каждого угла; о том, с какой тщательностью подобран рацион питания для подрастающих мальчиков и как важны уроки французского и этикета.  А потом появляется Ойкава, насквозь пропитанный запахом запрещённого и неудавшегося. И головы генералов летят.  Иваизуми хочет раскрыть этот вкус сильнее. Что нужно добавить?  Вежливость-старание-успех? Приходится впервые встать с кровати ночью. Хаджиме улыбается, когда ноги касаются холодного пола.  (Игнорирует, как рушит жизнь в Доме) Впервые крадется куда-то вдоль стен, наощупь ища нужную дверь. Зато наизусть знает каждый метр коридора.  Он вполне мог бы прожить слепым.  Поэтому, когда он находит нужную дверь и щелкает ручкой, приходится ненадолго зажмуриться.  Ойкава улыбается, глядя на открытую дверь и стучит пальцами по окну.  — Мой рыцарь пришел спасти принцессу?  Хаджиме завороженно садится на противоположный край подоконника. Их согнутые колени соприкасаются, а гипс на ноге почти трещит по швам.  — Я принёс тебе книгу, — Иваизуми теребит корешок с руках и под его пальцами гнутся нарисованные боги Олимпа. И он не знает, зачем поясняет дальше, — Ту, что я читал ночью.  (Зачем он это делает) В глазах Тоору прыгает почти что детский интерес. Словно он действительно прожил половину жизни запертым, видя цветной только луну и солнце, которое плакало каждый раз, когда он позволял себе желать о счастливом.  Иваизуми нравится этот блеск в топазовых радужках. Притягательный, расширенный и убитый несколькими долгими затяжками самокрутки.  Он позволяет своему интересу взять контроль и пододвигается ближе. Ещё, ещё и ещё. Пока на губах Ойкавы не висит завороженное:   — Почитай мне.  И Иваизуми так и делает. Рассказывает ему о Селене, сверкающем глазе ночи, ведущей за собой звезды.  И Тоору начинает испытывать неясную грусть. И осознает. Всё-всё.  Но продолжает слушать: о Кентаврах, что прячутся во землям Греции; о детском страхе в пасти Кроноса и о Кассандре.  Эта ночь была тоже мифом — этой ночью пала Троя, и Ойкава никак не мог спастись. Потому что он плохой мальчик, наказанный Аполлоном, и ему никто не верит.  Потому что когда Ивазуми улыбается в текст; задумывается, забывая, что он не один; и улыбается, прикусывая язык   - Тоору разорвет пасть каждому льву, если этого захочет Хаджиме.  Станет ломать себе пальцы и конечности, если это будет означать поселиться в медкабинете, где меж трещин на стенах сквозит ментолом ветра и Ивазуми пересказывает сюжет «Хроники Нарнии».  — Ты бы хотел так?  Ойкава улыбается с расслабленным прищуром:  — Зайти в шкаф и оказаться в другом мире? Может быть, — он вдыхает-выдыхает и хмыкает, — Если бы там ты так же бубнил о богах, то да.  «Э-эй» - Ивазуми ударяет своей коленкой об его гипсовую и прячет в ладошках то, как его щеки наливаются брусничным цветом, когда Ойкава позволяет ему вновь их вновь ломать его кости.  — О чём ты мечтаешь?  Хаджиме замирает. И вспоминает, что он не сможет прятаться в бинтах и фруктовых таблетках так долго. Что его ждёт «счастливое» и «будущее».  Что там вряд ли будет место для Ойкавы.  Но он не говорит об этом. Он говорит то, что хочет разделить напополам только в этой тишине:  — Обняться с луной.  И он хочет, чтобы Тоору смеялся так сильно, что треснет гипс и не срастутся кости. Что Зевс уничтожит его заново и он станет призраком медицинской палаты в Доме для брошенных мальчиков.  Но Ойкава смотрит так серьезно и этот взгляд оказывается везде и нигде одновременно. Он под кожей, под языком и за глазами. В каждой живой части его тела. Везде, где он ещё не успел начать отмирать и распадаться на камушки-бриллианты.  Чего же ты хочешь?  — Возьми меня с собой. И в этом так много оставшегося без вести. То, что не будет произнесено. Но Ивазуми чувствует и отвечает теплым кивком головы.  — Конечно.  И они оба знают, что этого не произойдёт. Но держатся за мизинчики, и Ивазуми способен рассмотреть россыпь родинок на плечах и ключицах Ойкавы. И Тоору позволяет это сделать, подставляясь под свет касающейся его кожи луны. А после они засыпают: Хаджиме уткнувшись и зарывшись в гипсовые коленки. Тоору не засыпает вовсе.  Но верит, что это лишь сон, о котором он будет скрести лезвием всю оставшуюся жизнь.  И на небе взрываются звезды, распадаясь на пыль. 

Хоронили на чердаке молодость

Через пару дней Ойкава выбирается из гипса и успевает снова подраться. Каждый раз, когда он прыгает на кровати, Иваизуми почти что слышит, как его кукольные шарниры рвут плоть.  Кровавое месиво расфасованное по скляночкам и выпитое на обед.  У Тоору клыки вампира из ретро ужастика, который они смотрят всем Домом каждый вечер воскресенья, собираясь у коробки телевизора в гостиной.  Хаджиме думает, что это очень мило. Почти уверен, что был бы не против умереть под его зубами. Это было бы красиво-истерично и трепетно.  (Как если бы Ойкава знал, какого это - любить).  Но всё, что говорит ему Тоору, пока Иваизуми задыхается за его щеками, это нежное:  — Посмотрим фильм?  И это один из немногих плюсов иметь будущее — в Доме тебе позволяют чуть больше, чем остальным. Поэтому пробраться в гостиную, пока остальные мальчишки и учителя раскрашивают розы в саду, оказывается достаточно легко. И найти коробку с кассетами.  На дне картонной пленочной могилы Ойкава находит все части «Парка Юрского периода» и счастливо прижимает их к груди.   Иваизуми не понимает его улыбку. А Тоору почти задыхается, надув щеки.  — Великий Спилберг? — он возмущенно выдыхает, вскинув руками, — Ты шутишь!  — Нет?  Ойкава прячется в ладонях и кричит. Долгие пять секунд? Десять? Длиной в поездку на юпитер?  — Как можно иметь возможность смотреть кино в любое время и не поздороваться со Стивеном?  Тоору вставляет кассету в видеомагнитофон и та с VHS визгом исчезает. Он слишком взбудоражен, когда рассказывает весь сюжет наперед, а на экране только-только знакомят с титанами прошлого и настоящего. Иваизуми слушает его внимательно, даже когда Ойкава говорит о второй части, прикрикивая и кивая самому себе. Даже когда его клычки прикусывают нижнюю губу и это всё, о чём может думать Хаджиме, пока тиранозавр на экране оказывается свободен.  Иваизуми вздрагивает, когда в третьей части звонит пропавший телефон в чужом желудке. Он теребит рукава рубашки в напряжении. Ойкава придвигается чуть ближе, чтобы позволить спрятаться в своих объятиях.  — Не волнуйся, Ива-чан, я не позволяю ни единому динозавру позариться на тебя!  Хаджиме хочет съязвить, ударить или укусить, но только вздыхает, словно действительно раздражен, и теснее залегает под руками Ойкавы.   Объятия с луной. Так же ли она холодна? Она будет закатывать рукава рубашки в пятнах и пахнуть стиральным порошком? Как часто ей будут ломать конечности и пятнать синяками лицо?  Вероятно, её ласково называют его именем. А будущее совсем близко.  Через месяц.  ***  Ойкава посвящает каждую свою ссадину Иваизуми. Делает это словно нарочно. Так ли ему нравится, когда чужие тёплые руки с нежностью лепят пластыря на его колени-локти-костяшки.  — Поцелуй, чтобы не болело.  Хаджиме выворачивает ему запястье. В шутку, разумеется. Его руки слишком нежны, чтобы ломать. Они способны создавать и любить, пробираться под одежду зимой и греть. Но никак не вредить.  Тоору закатывает глаза.  — Хотя бы подуй.  Иваизуми делает вид, словно ему это неприятно и тягостно, но выполняет, стараясь набрать в себя столько воздуха, чтобы сдуть с Ойкавы каждую крупицу боли.  И это заставляет верить. В то, что весь мир сгорит лишь для них одних. Что существует шанс сбежать и потеряться под потолком бесконечного неба. Что звезды спрячут их подальше, а если какая нибудь сестрица комета надумает упасть на Дом, то она улыбнется и кивнет: «За ваше счастье».  Ойкава переводит взгляд на окно. Нужно ли вставать на колени, если хочется очень-очень чего то попросить? Вымолить.  Пускай Иваизуми будет счастлив. 

***

Они обнимаются, сидя под деревом, Хаджиме снова что-то читает, Тоору играется с чужими волосами. Вплетает в них маленькие цветочки, меняет их местами, много думает и кивает сам себе.  Нравится, то что он видит.  Иваизуми невероятно красив. Как может быть прекрасен только мальчик, которому скоро восемнадцать и он читает стихи, сгорая под тёплыми лучами солнца.  Красив до хруста каждого позвонка, до скрипа зубов и нехватки воздуха.  — Пялишься, — не отрываясь говорит Хаджиме. И он, кстати, до жути красив. Он ещё не говорил этого?  — Пытаюсь запомнить тебя.  Иваизуми вздрагивает. Прищурено смотрит на лежащего на коленях Ойкаву и вздыхает.  — Зачем, Дуракава?  Тоору улыбается. Вдыхает чужой аромат так сильно, чтобы он поселился в нем навсегда. В артериях, ближе к сердцу.  Чтобы хватило на остаток, когда он истечет меж пальцев и исчезнет.  — Раздражаешь.  — Я тебе нравлюсь!  Иваизуми прикусывает губы, чтобы не улыбнуться и пожимает плечами: — Может быть. — он ударяет книгой по лбу Ойкавы и поднимается с места, сбрасывая вес чужого тела.  — Эй, так и скажи, что это правда!  — Догони и скажу.  Хаджиме срывается с места. Тоору бежит за ним, специально отставая, чтобы дать фору. Чтобы растянуть это на подольше, пока Иваизуми улыбается вот так.  Они бегают по двору и другие мальчишки смотрят с непониманием. Плохой мальчик задирает чье-то будущее. Вновь портит, отбирает и ломает.  Почему они так улыбаются?  Кислорода в легких так истошно мало, что хочется привалиться коленями к земле. Но они не останавливаются, много смеются и хватаются пальцами, меняя ход игры. Разделить на двоих момент, как Дом ломается под грузом чего-то искреннего. Счастливого.  Под ногами не видно земли. Лишь облака и дотянуться до солнца. Обжечься, хихикнуть и вновь броситься в бег.  Под ногами не видно и чужих взглядов. Самого грозного — за окном, прячущемся в бахроме штор. Укоризненного-уничижительного.  Зато можно ощутить теплоту объятий. Задыхающихся;  хватающихся друг за друга, чтобы поделиться воздухом.  Ойкава выигрывает главный приз, когда Иваизуми дотрагивается своими губами до его раскрасневшихся щек. 

***

— У тебя завтра день рождения.  Хаджиме неловко болтается ногами. Впервые он не знает, что ответить.  В сумраках комнаты воздух раскаляется до шипения, он ощутим и так страшен. Здесь всё ужасает: от мебели  "Armani/Casa” до японского фарфора на столике у дивана.  — Это так?  — Да, Макото-сама, — его голос надрывается, и Иваизуми вздрагивает от того, как это звучит.  Макото пробегается наманикюренными пальцами по фарфору и передвигает узорчатую чашку ближе к Хаджиме.  — Ты ведь знаешь, что можешь доверять мне во всем?  — Да. Она улыбается выученной улыбкой. Которой улыбаются, когда сжигаешь деревни и пересушаешь реки. А после говоришь сквозь зубы: «Так будет лучше всем». — Ты ничего не хочешь мне рассказать?  Иваизуми поднимает на неё глаза. Макото дотрагивается до его руки, почти с неподдельной неловкостью, но после обхватывает ее в свою целиком.  — Нет?  — Ты мне задаешь вопрос?  Хаджиме мотает головой: — Простите. Мне не о чем вам рассказать.  Макото сжимает его ладонь крепче.  — Я слышала, ты стал невнимателен на уроках.  — Много нагрузки в последнее время.  Она с понимаем кивает. Сжимает ещё крепче.  — Стал чаще выходить после отбоя.  — Неважно себя чувствую в последнее время.  Макото с особой приторной изящностью отпивает из своей чашки. Рука горит под её ногтями.  — Ты общаешься с Ойкавой?  Хаджиме дергается. Он ненавидит, как его имя звучит из её уст. Как нечто неправильное и запретное. То, что не должно было существовать, но теперь всем приходится мериться со случившемся.  — Иваизуми, ты ведь знаешь, что он плохой мальчик?  Он хочет сказать «нет». Что Тоору не такой, что он невероятно смышлен и интересен; рассказать о том как он ласков и нежен; с каким упоением слушает о богах Греции и как старается запомнить всё-всё.  Но говорит другое:  — Знаю.  И слышит, как лопаются на его теле ромашки. Кровавой волной пробираются под пояс брюк, ближе к ногам, как сквозит металическим крылом и липнет к коже. Как он рушит их прятки в шкафу и долгие часы на подоконнике.  Он знает, что Ойкава простит.  Знает, что на нём все заживает с животной скоростью.  — Ты сделал правильный выбор, Иваизуми, — Макото мурлычет в его ладонь, прижимая ее к своей щеке.  — Теперь ступай в комнату. Завтра важный день.  И Хаджиме уходит. Рука всё ещё горит, но он знает, как успокоить эту боль.  Кто впитает ее целиком и с благодарностью. 

На Луне не видно звёзд

Ойкава зажимает губами самокрутку. В комнате болтается запах травы, а мальчишки прячут головы под одеялом и кашляют в подушку.  Все знают, что через час важный день.  Тоору смотрит в окно и ничего не говорит. Словно итак все понимает. Как будто он может так: ну, забираться под скальп кожи и шариться в мыслях, вытягивая за ниточки нужные.  Может, он чувствует это в спертости воздуха, шуршании простыней и в том, как Иваизуми начинает ломать и выкручивать свои пальцы.  Он явно знает это чувство.  Хаджиме хочет что-нибудь сказать. Покаяться, извиниться, пообещать. Они понимают, что это будет ложью. Оба слышат это в хрусте костей и зуде за ухом.  Ойкава разрезает тишину первым, делая короткую затяжку:  — Что ты хочешь на день рождение?  Иваизуми действительно задумывается. Словно он может себе это позволить, после того как содрал с Тоору плоть под гнетом чужих глаз.   — Прости меня.  Слова вибрируют в воздухе, тикают по вискам и слишком жалобно скулят. Будто он может позволить наделить их этим с искренним чувством вины.  Ойкава кивает и закрывает глаза. Ещё пару длинных минут-затяжек молчания и он спрыгивает с места, заваливаясь на кровать.  Вкус ностальгии. С чего то же все должно было начаться?  — Ложить спать, Ива-чан.  Хаджиме боится рассказать даже себе, что слышал как плохой мальчик задыхался в подушку.  ***  Утром они не разговаривают за завтраком, и Ойкава не отдает ему свою булочку с вишней, как делал это обычно. Он не выглядит обиженным. Скорее, сосредоточен и серьезен, настолько тих, что это слишком громко для остальных.  На уроке этики он не скребет о своих снах и не делает бумажных аистов. Он внимает каждое сгорбленное слово учительницы, подперев голову рукой.  На обеде отказывается от яблочного сока. Парень, похожий на Зевса и ломающий чужие колени, нервно оборачивается на Тоору с опасливым прищуром. Почему-то все в Доме знают, что происходит с плохим мальчиком. И только Иваизуми пытается в памяти расковырять его улыбку и блеск в глазах.  Было ли это сном? На ужине Макото зовёт его к себе в комнату. Она выглядит счастливой и даже её улыбка кажется милой.  — Я обменивалась письмами со своим старым приятелем.  Хаджиме садится на стул, когда Макото приглашающе взмахивает рукой.  — Он согласился взять тебя к себе.  Иваизуми поднимает голову и долго рыщет взглядом, прежде чем остановится на мысли, что клыки Макото когда-то могли быть в крови и прикусывать языки провинившимся.  Совсем не ретро-вампир с вычурной кассеты.  — Взять куда?  Макото смеется, словно услышала самую смешную вещь. Она подходит ближе и треплет Хаджиме по макушке.   — О-ох, милый, как куда? — пальцы хрустят-хрустят и хочется спрятаться в щели на крыльце. Чтобы не слышать, что последует дальше, — Он исследует космос и заведует своей собственной лабораторией. К нему невозможно попасть учеником!  Точно. Именно это.  Его восемнадцатилетние.  И как все боялись поздравить его с этим. Как Ойкава ни разу не взглянул.  Макото наклоняется ближе к уху, скользит звеняще по костяшкам и чирикает вновь:  — Но у тебя это получилось: он заинтересован в тебе и готов взять на обучение.  Луна-луна-луна. Дотронуться, пощупать и обнять. Расцеловать в щеки и укусить за нос.  Ты так же холодна как эти запястья?  — Ты не выглядишь слишком радостным, - Макото отходит в сторону, нахмуренно перекладывая какие то бумажки со стола, — Впрочем, это неважно. Он ждёт тебя уже завтра, так что собирай вещи.  Иваизуми движется наощупь. Он мог быть слепым, да? Пальцами пробираться по стенам и вытягивая из под кровати чемодан: возможно ли в нём увезти все свои чувства? Забраться сверху и коленом навалиться, чтобы закрыть его дверцу от выскакивающих вещей.  Он должен думать о другом. Не о топазах в радужках, и как дым обволакивает его силуэт.  Ойкава смотрит на него с подоконника. Хаджиме не сразу это замечает.  — Уже собираешься?  Иваизуми кивает. Не находит в себе сил, чтобы услышать, как надломится голос. Тоору спрыгивает со своего места и падает на колени рядом. Из под своей скрипящей кровати выуживает что-то шуршащее.  Хаджиме вглядывается в его лицо и Ойкава смущенно улыбается. Бегает глазами по комнате, не задерживаясь ни на одной вещи и прикусывает разбитые губы.  Когда он успевает питаться болью?  — Ну же, возьми.  Иваизуми смотрит вниз: туда, где переплетаются лодыжками и пылью с пола. И видит картонную луну. Безобразную, кривую и покрашенную беспорядочными пятнами.  — С днем рождения, Ива-чан.  Хаджиме улыбается. Впервые за этот бессмысленно долгий день. Слова вертятся на прикушенном языке, касаются воздуха но вновь скатываются к корню. Единственное, что он может выдохнуть:  — Луна не бывает розовой.  Ойкава закатывает глаза.  — Ты же знаешь, какие проблемы с красками в Доме, если у тебя нет особыхпривилегий, — Хаджиме фыркает, поднимая луну в ладони.  Хрупкая, дышащая и мурлыкающая своим картонным сердцем.  Тоору роняет свою голову на чужое плечо. Стоило ли выуживать из себя что-то настолько необходимое, чтобы впихнуть в кусок бумаги? Какая дыра просеивает его грудь?  Как долго он продышит, когда Иваизуми уедет?  — Обещай обнять её вживую. Я имею в виду, не эту картонную пигалицу. Ойкава хихикает ему в кожу и это вибрацией разбегается по каждой вене.  Они упаковывают луну в чемодан, укутывая её рубашками и тетрадями.  Желают ей доброго пути к сестрице в объятиях, и Хаджиме позволяет себе долгий поцелуй.  Его задутая свечка и загаданное желание.  — И обещай мне писать! Каждый день!  Иваизуми целует его родинки на носу.  Вечером его провожает весь Дом, стоя большой мальчишеской гурьбой на крыльце. Макото смахивает застывшие слезы, а Ойкава не появляется вовсе.  Лишь его тень и по памяти всплывший образ на подоконнике. В медицинском кабинете, пропахший кислыми витаминами и бинтами закатов.  Его бьющееся сердце в картонном макете и то, что они знает оба:  Не одно бумажное письмо не найдет адрес Дома. Потому что не существует, потому что сбежать нельзя. По одиночке отмирать на страницах книг.  Потому что с самого начала они не могли спастись. А Ойкава не мог отобрать чье-то будущее, когда настолько расцелованный любовью.  И никогда бы не смог, как бы не ломали от злости его руки и не лишали бы будущего.  Ночью Зевс вздрагивает и моргает в пустоту потолка. Прислушивается, дрожит и пытается сбить горечь со слуха.  На кровати в углу плохой мальчик плакал во сне.