Ein kleines schönes Blümelein

- Оставьте её мне.

***

Тело, слишком хрупкое, чтобы губить его тяжелым трудом и слишком прекрасное, чтобы отдать его в услужение науке. Внешность юной прелестницы близка к идеалу: белокурые волосы, некогда вившиеся изящной волной, пепельно-зеленые лаза, запечатавшие в себе прах ранее знакомых людей; тело, стройное и волнующе изящное, но слабое и абсолютно бесполезное. Но доктор, как истый любитель прекрасного, нашел ему применение. Еще стоя на рампе он понял, что этой красоте суждено расцвети или увянуть лишь в его руках. В горячей руке он крепко сжимал хрупкую ладонь, не отпуская ту ни на миг, пока создательница этой ладони с неизбывным волнением взирала на него: высокого, стройного молодого мужчину, чье красивое лицо блистало счастьем и безмерной заботой. Начищенные до блеска сапоги блестели в свете обжигающего солнца, белый халат, накинутый на идеально выглаженную форму, внушал неоспоримое доверие. Учтивая речь обещала, что с ее дочерью не произойдет ничего страшного и ей станет легче в бережных докторских руках. Но стоило лишь матери в последний раз колебнуться, ее тело тут же пало к ногам доктора. Его юная подопечная бесстрастно смотрела в потухающие глаза матери, которую она безудержно ненавидела всю жизнь. Он был опрятен и изящен: гордый ум неколебимо цвел в ясной голове, каштановые волосы были неизменно напомажены и идеально уложены, стройное статное тело пахло дорогим парфюмом, походка его была уверенна и тверда, а речь ласкова и красноречива. Жилистые руки были красивы: длинные, тонкие пальцы, узкая ладонь... Ничего в его облике не предвещало того кошмара, что сулили эти руки. Дети доверялись ему и гибли. Одной лишь ей не суждено было ни спать в бараке, ни задохнуться в газовой камере, ни умереть от голода и бессилия. "Мой маленький прелестный цветочек", - доктор ласково звал ее в те ночи, когда они оставались наедине, вдали от лагерной суеты. Он прощал ей всё, всё, что не простил бы никому другому: ее хрупкое и беспомощное тело, ее незавидное происхождение; она была для него идеалом, была краше всех женщин, когда либо виденных им, желанней даже пары одинаковых глаз. Он лелеял ее, как дождь ласкает и питает луговые цветы, а она платила ему своей красотой и невинной душой. Поздним вечером, склонясь над холмом тетрадей и отчетов со своими безумными записями, он внимал ее сладкому голосу, дарившему звуки забытой народной песни. Иной раз он тешил ее беспокойное сознание своей игрой на скрипке. Бессонными ночами девичье тело было податливо и красиво. Молва, охваченная негой, безмятежна и безропотна, а нежные стоны, слетавшие с приоткрытых уст, чарующи: таких звуков он не слышал нигде и уж тем более не там, откуда вызволил ее. Впервые он познал ее через месяц со дня ее спасения. Она не испытывала ни горечи, ни сожаления, когда доктор проникал в ее красивое, хрупкое тело, и она сжимала его внутри. Инъекция легкого успокоительного была как нельзя кстати. "Мой маленький цветочек", - тихо звал он ее, пока она, задыхаясь от чувств, видела перед глазами звездное небо. Она отдавалась ему с любовью и нежностью, привязанная к нему благодарностью и покорностью, исполняла все его приказы и чувственные мечты. Он ей лишь образно описывал то, от чего спас ее, а она и не требовала большего. Он отдавал ей то, чего не мог отдать жене и, пожалуй, никому другому, нежно лаская ее лоно и прелестные ножки, целуя чувственно и упоительно. С ней он позволял себе чувствовать себя любимым и уверенным, способным быть искренне ласковым и нежным. Он баловал ее сладким, позволяя ей слизывать растаявший шоколад прямо со своих тонких, горячих пальцев. Она с благодарностью и восторгом принимала щедрое лакомство. Когда она ранила себя, бессознательно или специально, обагряя кровью тонкое запястье или нежное бедро, доктор безотказно залечивал ее раны, обрабатывая их и бережно перевязывая. Он был для нее ангелом, а она для него - нежным, прелестным цветком, что цвел под его крылом. Почему же тогда одним пасмурным весннним вечером он, вернувшись с обхода, увидел возлюбленное тело холодным и бездыханным, с отверстием на красивой, молодой груди? Нет, доктору Йозефу Менгеле все же не стоит становиться нежным.