stars and cuts

звёзды на небе пожирали закат, теплый маленький сгусток солнца на краю и обречённые души двух подростков. на мягком пледу расположились следующие лица: банки кислого алкоголя, купленный микс ягод в пластиковой коробочке из ближайшего магазина, упаковки мармеладных мишек, колонка с американским роком и тусклые взгляды на небо. руки в небрежном замке, пока рядом рассыпалась мелочь и пыль из кармана. чуть ранее мама смотрела телевизионное шоу, больными руками цепляясь за оставшиеся крошки в пачке чипсов. в ногах лежали куски газет и звенящие, как колокольчики, бутылки соджу. надоедливый голос из живой коробки объявлял участникам испытания кулинарного характера, пока у енджуна оно заключалось в том, чтобы незаметно скатиться по лестнице, не упав в глаза женщине. иначе можно было бы не возвращаться домой без денег на алкоголь. средств, заработанных на работе в кафе, порой не хватало на собственное выживание, что уж говорить о невозможных желаниях другого человека, уже не близкого сердцу парня. у матери тяжёлый алкоголизм, из-за которого та не может даже выйти на работу, губя себя на территории грязного дома. тараканы перестали быть гостями, они полноценно поселились рядом. старая мама больше не вернётся, есть только ее нынешний двойник, занимающий тело. второй голос в голове говорит никому не доверять, даже самой себе. и ведь без поддерживающего голоса сложно и тревожно, но он появляется только после капли горькой настойки. ее настоящий — не вернуть. ох, сколько же раз пытался ёнджун, сколько лет своей и без этого серой жизни он отдал на то, чтобы помочь матери встать с ног, сколько усилий вкладывал в поддержку, сколько эмоций он потерял, когда в ответ получал грубые оскорбления и плевок в лицо. обиднее даже не за деньги, которые пришлось зарабатывать нелегальным путем, а за тщетные его попытки, которые такими оставались и по сей день. от этого нельзя избавиться, с этим можно только жить. скрип половиц неудачно привлек внимание к сбегающему из дома сыну, в черной безразмерной толстовке и таким же рюкзаком в руках. кажется, у него блестит что-то в ухе? — в какой блять раз ты колишь себе что-то? лучше бы деньги оставил родной матери на жизнь, сука невоспитанная! — следом за криком мамы полетела бутылка, которая с треском сердца разбилась о стену. осколки оставили ссадины на запястье, на только заживших порезах. нет, с этим невозможно жить. только не ему. опомнившись, чхве побежал отсюда подальше, подальше от сумасшедшего «дома». *** yeule — dazies с закатом все затихает. оживлённый город останавливается на несколько часов, будто отключают от аппарата жизнеобеспечения, а с наступлением дня — вкалывают иглу обратно, чтобы можно было услышать громкое сердцебиение и дыхание. тишина лечит, поэтому он летит на свое излюбленное место, где его точно ждут, где от него не будут требовать то, что ему не по душе, где не придется зарывать все свое существование глубоко под ядра земли. с бегом рюкзак смешно трясется, кровь стекает по руке, но именно она мотивирует бежать, не останавливаться, задерживает суицидальные мысли и канцелярский нож в кармане. что-то все же говорит ему не выбрасывать, но с этим можно разобраться и позже. трясущиеся пальцы вводят код от подъезда, тянут дверь, которая позже оглушит всех соседей, но они привыкли. ёнджун здесь частый гость. лестница на крышу привинчена крепко, а вот замок так и готовится упасть. небольшой секретик его уютного местечка — покрутить влево железный ободок и дверь во второй мир открыта. прохладный воздух разрезает глаза, острой катаной проходит по лицу и шее, а волосы гладит нежно, с любовью. так и говорит: «с возвращением в настоящий дом». взгляд падает на его друга, сидящего на теплом пледе коричневого оттенка. в руках он крутил пиво, и в такт бил ногой какой-то импровизированной песенке из головы. — эй, гю позабыл про своего любимого собутыльника? — ёнджун громко падает рядышком, кидая рюкзак рядом, руками зарывается в чужие длинные волосы. — пиво разольешь! я и не собирался без тебя, — бомгю убирает баночку в сторонку и обнимает в ответ. ручками снимает капюшон и поворачивает чужую голову в сторону, — о, хрящи начал прокалывать? тебе очень идёт, — теплая улыбка, — сам делал? — нет, знакомый предложил, я и не стал отказывать. сказал, что я буду его инста-моделью, боже, что за бред, — джун прерывает нежные объятия и кладет голову на колени, паралельно жестикулируя руками, — а потом предложил ещё и тату набить, но тут я естественно отказа—, — его руку неожиданно поднимают с сильным страхом в глазах, — эй, что такое? — солнце, ты специально? что это? почему у тебя вся рука в крови, что за осколки? — бомгю убирает голову ена и принуждает того сесть напротив, — тебе просто повезло, что я бывший студент медицинского и всегда ношу с собой аптечку, но пожалуйста, не терпи боль, даже ради меня, — в карих глазах блестит слеза, — это мама? — прости, я сам забыл. клянусь, мне не больно, мама кинула бутылку и я забыл увернуться. — нет, ты не в порядке. даже если ты не чувствуешь физическую боль, это не значит, что не чувствуешь моральную, не ври мне. я тебя никогда не осужу, — темноволосый, светя телефонным фонариком, начинает маленьким пинцетом доставать маленькие стеклянные слезки. перекись неприятно зашипела на руке, будто дракон, выпускающий огонь, по ощущениям абсолютно также. тут уже шипеть начал ёнджун, теперь уже частички аптечной жидкости он чувствовал как что-то душераздирающее. его друг аккуратно дул на ранки, попросил подержать фонарик другой рукой, пока тот заматывал творение рук матери марлей, чтобы не сильно перетирала руку. ёнджун невольно скосил взгляд на чужие руки. тоже в заживших порезах. — готово! это точно все? — да, спасибо тебе, — следом последовал чмок в щеку, — я принес покушать, гляди, — следом достал мармелад, ягоды и пару сухих салфеток. — сегодня прям шик набор, давай музыку врубим ещё. было выбрано послушать плейлист с американскими группами. ягоды и подпевания дарили сытые улыбки, клубника сладко отзывалась на языках, пока голубика заставляла жмуриться от непривычной кислинки. звёзды пели вместе с ними, открывали души. пиво было успешно выпито до дна, а мармеладок с ягодами не осталось. точечки на небе грустно махали руками, им нужно было ложиться спать. парням тоже бы не помешало. передавая ванильную сигарету из рук в руки, дым из рта в другой, поддержку из одного сердца в другое, поцеловались, наверное, раз 20, но для них, это было абсолютной нормой. настанет время, когда они со всем этим разберутся. — у меня родители уехали, пойдем ко мне? я спать хочу, — бомгю потихоньку убирает мусор и прячет плед, — еду потом купим, я слишком устал. — чур я на диване, он у вас слишком мягкий, — джун подходит со спины и приобнимает. спокойно и искренне. — я в последнее время сплю тревожно, поэтому только со мной, — оборачивается и крепко обнимает, — в последнем сне ты спрыгнул с крыши, я неделю уснуть не мог, извини уж. — почему по телефону не рассказал? гю, ты же знаешь, что я никогда не умру, только если с тобой за руку, — пальцы зарываются в любимые волосы, — я не покину тебя, никогда. и оба знают, что правда. ведь спасли друг друга от смерти именно здесь. *** fish in the pool — yeule снова родной закат за окном, а рядом с сердцем — самый близкий человек. мило сопит и приобнимает, словно плюшевую игрушку. ёнджун смотрит на все шрамы, ожоги, незажитые порезы на худом теле и обещает, что защитит, даёт клятву, ценою в собственную жизнь. он обязательно сделает его счастливым, будет дарить самую солнечную улыбку каждыми днями, в рассвет будет целовать в макушку и готовить самый вкусный завтрак, а в закат они будут сбегать далеко от всех, окружая себя приятным ветерком и вкусными ягодами. (возможно и пивом) они будут жить. спустя пару месяцев шрамы остаются, но их можно принять. они — напоминание о тяжёлом прошлом, которое сподвигло к настоящему. их можно закрасить не только цветными татуировками, но и яркими воспоминаниями, моментами, когда сердце готово разорваться не от боли, а от счастья, когда вместо слез гори текут только радостные. животы болят не от голодания, а от изобилия вкусной еды, когда горло саднит не из-за сигарет, а из-за простуды из-за открытого окна. все несчастное можно заменить, все лезвия и канцелярские ножи притупятся со временем, которое нужно проводить счастливо. в цветочном поле начинается закат. руки болят от изобилия цветов, ведь хочется забрать с собой радужные букеты. — бомгю, хочешь заведем котят? — у меня уже есть ты, хочешь крохотную версию себя? — с нежной улыбкой целует в виски. — давай тогда уж крохотные версии нас обоих, купим им большую виллу, пусть живут в достатке, — ёнджун обнимает крепко, с самой чистой любовью в этой вселенной. шрамы на запястьях улыбаются, им больше не больно.