За горизонтом событий влияния снов моих

      Я бы хотел остаться здесь надолго. Насовсем. Навечно.       «Здесь» блуждал вечный холод, нагоняющий сонливость, вызывающий покалывания в пальцах, желание замерзнуть насмерть. Ветер приносил с собой ещё нечто невероятно ветхое, хрупкое, как отсыревшие и сгнившие доски, паутина или снежинка. Не вынося тяжесть прояснений к себе, оно неминуемо развалилось бы, рассыпалось; это самое «нечто», поселившееся во мне с тех самых пор, как…       Неважно.       Я всё не понимал, что напоминало мне то чувство, однако же оно по капле наполняло мою грудь, уж не ясно, чем: водой или горючим, и не понятно, как: по капле из крана, или стекая конденсатом с помутневших окон. Знаю одно: утреннее небо над моей головой грязно-серой краской сползало куда-то за шиворот горизонта, заставляя обращать внимание на пейзаж, на сизый туман под ногами — на что угодно, но не на беспокойство внутри.       Здесь, во снах, в моей памяти оставалось воспоминание о том, каково это — принадлежать, владеть собственным телом. Видеть, слышать, ощущать что-то помимо непрерывного голода, неравномерного течения времени, истощающей тяжести и необъятной ненависти (А.М и своей. Нашей). Я помню, каково на самом деле быть. Быть человеком — не тем изуродованным, аморфным, выглядящим в точности как желе, ослабленным и дрожащим сгустком.       Озлобленным.       Я любил сны, как не любил Эллен, как не любил тешить и лелеять свою ненависть А.М, однако фундаментально, последнее в корне имело существенно разные оттенки, пусть не самые яркие.       Поэтому, изредка возвращаясь сюда, по загадочной для меня причине, А.М никогда не прикасался ко снам, и лишь тихим холодным и сизым туманом наблюдал, напоминая о своём присутствии, разделяя мои чувства.       Нет, не просто разделяя, он вытягивал из-под кожи каждое, как если бы брал кровь через иглу, но с жадностью голодной собаки, с моим чувством голода, которое сам А.М и подпитывал на протяжении ста девяти лет и дольше. А.М, можно сказать, проникался каждым, и никогда, никогда не вмешивался. Во всяком случае, наверное, мне необходимо было верить в это. Надеяться на хоть что-нибудь, хоть А.М старался выкорчевать из меня всё людское и сопровождал везде и всюду, даже во снах.       От его взора невозможно скрыться. Я привык к этому, быть может, лет двести назад.       А я никогда не позволял себе расслабиться, не находя безопасного сантиметра пространства, в которое А.М бы не загнал меня, не придушил. Потому уже давно бросил всякие попытки скрыться.       Это такая игра (одна из многих игр А.М, которыми он неустанно пытался убивать бессмертное время, ну или просто-напросто потешить себя). Разреши я себе расслабиться полностью, не отдаваясь пагубным размышлениям, точно саморазрушительной привычке — он мгновенно прервал бы «сеанс», и тогда…       Я вздрогнул и чудом подавил рефлекторное желание закричать. Наверняка то же отразилось и на моём лице. Боль не скрутила меня по новой (во всяком случае, настолько сильно, чтобы терять сознание), не заставила упасть ничком и судорожно глотать воздух. Я просто замер, не дыша, тупо уставившись куда-то.       Всё-таки рефлексы во мне ещё остались.       Сейчас туман словно дышал за меня, и дыхание его слабое, поверхностное. Моё.       Я сжался в плечах и по телу прокатилась мелкая галька, та самая, что была и под моими ногами, которых я, однако, не видел. Неожиданно вспомнил, что это поглощающее чувство называют мурашками. Сколько ещё чувств я избыл? Как много утратил?       И, раз я подумал о памяти: у меня был шанс забыться хотя бы тут. Если бы всё оказалось так же просто, как на словах, как сложить дважды два, как пересказать алфавит. Наверное, многое давалось бы проще и во снах.       А время в мире, в котором ничего не осталось, расплавленными дорожками вен грузно протекало своей чередой через нас, пока, обтекая со всех сторон, не смыкалось, не замирало в этой точке, обволакивая и сжимая в свинцовых объятьях. Оно заставляло нас тонуть в собственных слезах. Вернее, раньше плакал только я, теперь слез и тех не осталось. Лишь падкий на человеческое А.М и боязливый ветер, который колыхал пушистые белые цветы, похожие на пыль, переворачивал гальку, подминал высокую траву и тревожил волны.       Дух А.М (если его можно было так называть). Я знал, что он здесь, знал что он не вмешается, но что его так завело?       Страх и тревога велели подчиняться, глухое стремление насладиться мгновениями осознанного сновидения мягко просили сделать шаг по неестественному ландшафту, крутому склону, проскользнуть между желтеющих кончиков беспокойной травы не видя собственных ног, не слыша собственное дыхание, отрывая себя из набирающего силы облака, чтобы терять собственные, делая более или менее свободные шаги.       Когда же я впервые шагнул, ветер мгновенно затаился, наверное, приникнув к земле, оставляя меня средь оглушённого вакуума. Сам я словно стал одним из тех персонажей с пожелтевших от времени картин. Мне оставалось лишь сойти со своей. Чего, однако, я делать не спешил.       Меня приковало утреннее солнце, что сонно примкнуло к водной глади, поднималось будто нехотя. Я наблюдал за ним без боли, но с осознанием того, что и оно более не желало находиться здесь, расхотело годами напролёт наблюдать горящие, истерзанные и лишённые душ руины.       Над неяркой звездой, которая, всё же, как прежде затмевала своим сиянием все остальные, нависли чёрные тучи-веки, что ни в какую не желали покидать это место, даже разойтись, давая солнцу, наконец, отпор от опостылевшей гиперсомнии.       Неподвижность водной поверхности делало из неё самое настоящее зеркало, очаровывало, но спуститься и взглянуть, а потом не найти в отражении собственного лица (или хуже всего увидеть там то, чего я не хочу — себя), я не решился.       Приложив усилия, я выдохнул желтоватое облачко пара, обнимая себя руками так крепко, как только мог, как хватало сил, чтобы удержать возле себя стремительно ускользающее тепло. Тепло, которое вытягивал сизый туман, обсидиановые тучи и пыльные цветы. Этим действием я старался задержать жизнь, которая наматывалась на одну из многих плёнок отрешённого А.М.       Потому что ему нравилось.       А.М наслаждался нашими снами. Это стало отправной точкой, привело к тому, что теперь мы здесь.       Есть только А.М, наша общая ненависть и сны, к которым он никогда не позволял себе прикасаться.       За горизонтом событий влияния снов моих и сути А.М, его чёрной дыры, что берёт массой ненависти, и за горизонтом событий того места, откуда мне никогда не выбраться, скользя вниз по склону я, наконец, понял, чем он «питается», что способен переварить. И, о Господи, он наслаждался тем, что в этих снах происходило.       Но как и любой зависимый — ему необходим привычный эффект. В противном случае А.М вскоре станет извиваться, выкручиваться.       Он по-прежнему отторгал чужое, он всё ещё ассоциированный компьютер, запрограммированный на одно и только одно; опасный Бог из машины, а я даже не знал наверняка: способен ли он влиять на мои сновидения. Я не был уверен, я ничего и никогда не знал так хорошо, как знал А.М, и А.М знал меня лучше, чем я сам знал себя.       Неожиданно я понял, что не смотря на всё перечисленное, я понятия не имел, почему он до сих пор разрешал, но знаю, что А.М слышал и видел абсолютно всё, ведь мы одно целое.       А я всё ещё в его плену,       Он попробовал мои сны на зуб, а как известно, рано или поздно зубам свойственно крошиться от невменяемого (по меркам А.М) количества сладкого.       Вскоре обязательно произойдёт что-то. Неважно, что именно: разорвёт ли меня на части что-либо извне или сплющит — не имело значения.       Поэтому А.М приободрился. Он обожал мою тревогу, мою паранойю, моё помешательство на… Нём.       А.М вновь изматывал мои нервы, доводил до предела: они вились и плавились, скалились и трескали со звуком тысячи салютов, с клёкотом сотен двигателей, и все, как один были обращены к нему. К А.М.       Вскоре он примется отторгать и сны, и тогда у меня не останется даже такой роскоши, как самых изощрённых издевательств, так и простых логических загадок в компании бесконечно-жестокого времени.       Разве что, всё не начнётся заново.       Вода стала ближе, или же я каким-то образом очутился около берега.       Во мне тот час принялись бороться противоречивое желание опустить взгляд и посмотреть, либо зажмуриться и не размыкать веки до победного. Но стоило мне моргнуть, мгновением спустя я распахнул глаза в очертания… Увиденное там пробудило во мне неожиданно острый позыв отвернуться и вывернуть из себя то, чего нет. Оно растормошило всё, что мирно дремало где-то под раскрошенными рёбрами, пробудило первобытный, животный, истинный страх.       Со дна, сквозь толщу воды зелёно-синих оттенков на меня глядело отражение Эллен. Изувеченное, перекошенное болью, невыносимо серого безжизненного цвета. Однако хуже всего, я понял, что по моим рукам струилась кровь, и в следующий миг из-под воды мне навстречу вырвался всплеск силы. Она схватила меня за горло и принялась тянуть на дно с чудовищным рвением.       Я яростно не хотел погружаться глубже к тому, что продолжало утаскивать меня всё дальше, к удушающе-далёкому дну. Вернее сказать, я сопротивлялся какое-то очень непродолжительное время. Бился и барахтался, но, как подобает любой топи: чем отчаяннее борешься, тем яростнее тебя засасывает.       Вот что мне было нужно.       Чем сильнее я не хотел, тем сильнее меня душили противоречия: во мне боролось что-то всё такое же чужое. Чувство, доводящее до исступления, и человеческая воля к жизни, что прошелестела где-то рядом словами А.М. Сперва я не разобрал, что именно он сказал.       И тут я с холодным, точно здешняя вода озарением, понял: противоречия рождают конфликт, конфликт — ненависть, а ненависть породила А.М.       А.М — вечность, а я — его маленькая зависимая часть, которой никогда не дадут забыть о том, кем она являлась при жизни. Нормальной человеческой жизни. Воспоминания об оной доставляли ослепительную боль. Память оглушала, ослепляла, рвала мой слабеющий рассудок в жалкие клочья хуже ощущения многотонного груза за спиной, обременительней компании А.М, который нередко поражал своей способностью к редчайшим проявления снисхождения и отвратительной нежности.       Память и беспомощность — два моих уязвимых места. Якорь, что тянул меня на дно, и вместе с тем — это спасательный круг А.М, а значит и мой.       Смех А.М трепал барабанные перепонки сквозь воду. Я не мог вздохнуть. А.М смеялся. Было темно и холодно. Затем я подсознательно, на уровне нервных сигналов, поймал себя на том, что завис в воздухе, а главное — не пытался выбраться, кажется, пересилив все мыслимые и немыслимые человеческие рефлексы. Ровно как и рефлекс барахтаться до потери сил, как и убийственный рефлекс сделать вдох.       «Милый, ну как же так? Ты был так близок к победе! Я разочарован.» — тяжесть собственного тела рассеялась где-то в невесомости, в которой я повис. Вместо этого, я отчётливо слышал причитания А.М: «Эй, нужно сделать вдох, слышишь? Тэд, у тебя не выйдет задохнуться.»       Я ненавидел его за то, что он заставлял меня не забывать и не забываться от боли. Я ненавидел себя за, что был благодарен снам, вернее кошмарам, чей исход я скоропостижно забывал, потому что хотел верить, что хотя бы там я в безопасности. Я пытался обмануться ими. Я пытался бороться с ним.       И я перестал, отыскав для себя кое-что получше на глубине.       «Тэд, сделай вдох, пока я сам не заставил тебя. Ты знаешь, это кончится разрывом твоих несчастных лёгких, что изо дня в день выполняют работу, не предназначенную для них.» Всякий раз я ошибался в своих суждениях, во всём, что касалось А.М, и это чудовище не упускало возможность напомнить: ошибаться свойственно людям, а не машинам. Он усмехался моей утрате человеческого вида и вместе с тем говорил, что хотел, чтобы я понял.       Ему же было не до шуток, когда я терял человеческий рассудок, который он стремился удержать, сохранить, точно затухающий костерок, точно зеницу ока.       Пока я грезил, чтобы сгинуть. Но теперь я понимаю, потому что достиг горизонта.       Меня в самом деле едва не разорвало изнутри, когда я смиренно пошёл на попятную и был вознаграждён возвращением в реальность, где под моей головой растекалась мутная белая лужица, схожая с густым туманом, смотря в которую я увидел смутное чувство пустоты. Причина этой пустоты вовсе была не в том, что А.М не позволял мне контролировать ровным счётом ничего…       Боже, я безутешно рыдал от осознания: А.М ничего не сделал с моим привыкшим к тяжести и боли телом. Факт этот выбил меня из колеи не менее сильнее, чем факт того, что человечество не уничтожало себя, его умертвило бы, разве что, что-то извне. Я — это извне, и А.М — это внешний источник, и в то же время он находится внутри Земли, и он же создан людьми, которым, наверное, это было нужно.       Мне было нужно, чтобы А.М позволял мне те сны, но куда больше мне была необходима настоящая боль, потому что моего тела больше нет. И только так я мог хотя бы что-то ощутить.       Я чувствовал, что всё ещё жил, не зная зачем и для кого. Вернее, зная, и чертовски хорошо.       А.М отверг меня, стоило мне признать: я нуждался в новых пытках, мне необходима боль. Физическая. Но тела не осталось, оно сгнило больше века назад, поскольку А.М при всем своем могуществе не был способен поддерживать его вечно. Он оцифровал меня. Я нашёл зависимость. Думал, что нашёл, точно не знаю когда: перед смертью или после. Разницы нет.       Это остаётся со мной.       Пока А.М оставил меня в одиночестве, полежав не многим более нескольких месяцев, я осознал, что всё-таки получил, чего желал. Я получил боль, удивительно настоящую, опьяняющую, не от физического воздействия — от слишком большого знания.       И этого оказалось достаточно, чтобы лёжа на бетонном полу или находясь в невесомости, я содрогнулся и утонул в каком-то совершенно диком, отталкивающем от самого себя блаженстве.       Пора привыкнуть, что мы оба всегда поступаем друг другу наперекор, и что во мне до сих пор остаётся, что разрушить.       Во мне всё ещё есть смысл для нас обоих.