Навсегда

      Брат мой.       Как ты себя чувствуешь? Не помню, словами кашляя, когда ты чувствовал хоть что-нибудь последний раз: вечеринка с алкалоидом тропанового яда, фотосессия на выпускной альбом, тот дешёвый пивбар, шумная компания, секс-театр — не твой стиль, да? Да, потому что и не мой тоже. Я знаю, я пробовал. А ещё я знаю, что почувствовать себя хоть как-нибудь и каким-нибудь — очень, почти невыполнимо сложная задача, но ты должен попытаться решить её. Только ради меня. Я должен — хочу — стать первым и единственным свидетелем того, как бетонный форт рухнет, и ты наконец поймёшь, что уже чувствуешь себя. Просто объясни мне — как?       Я тоже хочу научиться.       Выдохни. Прикоснись к струнам — нет, я говорю не о скрипке, Шерлок! К струнам. Пробегись кончиками пальцев по своим рёбрам, фарфоровым, тонким и бледным до прозрачности. Огладь... сердце. Чувствуешь?       Останешься?       — Нет, Майкрофт, я не останусь. Дома слишком скучно, — язвительно отвечаешь ты, поворачиваясь ко мне спиной. Ты полностью защищён и одет для других, а для меня снова частично обнажён. Красивая мысль, брат. — Хотя и моё последнее дело... тоже скучное, если честно. Сложное, но скучное. Тело этого придурка Бенджамина бесследно пропало, и мне совсем не хочется понимать, куда. Какая вообще разница, где разлагается этот чёртов труп, если всем давно известно, что человек мёртв? Скукота...       Концентрация. Я прижимаю фильтр сигареты к своим губам, делаю глубокую затяжку и выпускаю табачный дым. Вонь и содержание никотина — невыносимо высокий градус, но я стараюсь держать лицо изо всех сил. Голая кожа мёрзнет быстрее, не так ли?       — Не глупи. Если ты уверен, что поиск тела «скучен» и не поможет в дальнейшем расследовании, вспомни о семье. Его родственники могут захотеть проститься с ним, похоронить.       — Да какие у этого кретина вообще могут быть родственники?!.. — взрываясь, внезапно хмуришься ты и поглядываешь на меня строго, вполоборота. А затем заканчиваешь свою сигарету и убиваешь её ногой. — Ну, только если такие, как ты...       Воздух, слабо разожжённый между нами, тут же вспыхивает, становится горячим, набрякшим. Господи, если бы я только смог среагировать или уловил хотя бы часть сути твоих слов тогда, сейчас, в эту чёртову секунду, всё было бы на порядок проще. Перестые облака плывут над нами, переливаясь нежно-розовыми отсветами августа, никак не хотят отпускать — мне хочется смотреть на тебя с той же заколдованностью. Однако я знаю, что ты не позволишь, поэтому продолжаю тонуть в небе, в этом бессмысленном пустом пространстве, словно ребёнок. Иногда время необходимо останавливать вместе со своими мыслями. Жаль только, что ты, Шерлок, не готов останавливаться в ходе своей жизни ни на секунду. Ни на эту, ни на любую другу. Это отсутствует в твоих механизмах настройки, это — сбой, который я не могу вызвать в тебе, как бы ни старался.       В эту секунду я не смотрю в твою сторону, но вижу тебя предельно отчётливо — мертвенного, высокого и легкомысленного. Красивого. Становится прохладно.       Подожди, что ты хочешь мне сказать?       — Что ты плохой родственник, Майкрофт. Просто отвратительный, — беспечно отвечаешь ты, поворачиваясь ко мне лицом. До этого момента я и не замечал, насколько близко мы стоим друг к другу. — Видишь? Ты меня даже не слушаешь. Ещё и претендуешь на что-то большее, чем отторжение. Пф...       — Я задумался, — возражаю я.       — Ты всегда над чем-то задумываешься, Майкрофт, — твои слова сочатся смоляной желчью, горьковатой и капающей мне в гортань, и от этого мне почему-то становится легче. Не могу понять, на что ты намекаешь, но твои предположения определённо направлены в верное русло. — Я ухожу.       Подожди. Ты не уходишь. Я успеваю ухватиться за рукав твоей баклажановой рубашки прежде, чем ты делаешь шаг в сторону. Приятная на ощупь ткань — хлопок, я полагаю; хотя, положа руку на сердце, по-настоящему приятно мне становится только от осознания того, что ты явно не собираешься сопротивляться мне. Изучаешь моё лицо прытким взглядом, сводишь брови, фыркаешь, ругаешься, наверняка сердишься, уродливо, безмерно, но главное — не сопротивляешься. Это непоследовательно, а значит — закономерно. Твои губы дёргаются, когда ты читаешь во мне намёк на уязвимость. Может, поэтому ты и остался?       — Сантименты, дорогой братец? — насмехаешься ты надо мной, вырываясь из моей осслабленной хватки. Вызываешь меня на дуэль, решительно шагаешь вперёд, и мы вновь сталкиваемся лицом к лицу. — Я уже сказал тебе, что ухожу. Ты меня не слышишь? Что тебе, чёрт возьми, от меня надо?!       Концентрация. Ствол сигареты летит к чертям и насмерть разбивается о землю; только что я был вовеки мечен им и ограждён, выдыхая, однако теперь, по прошествии мгновения — снова — обезоружен. Мамочкин цветочный сад пропитан необузданной энергией, рефлексией и дешёвым никотином, поэтому даже до очевидно то, что нам с тобой придётся сделать после. Ты думаешь, что это — пошлая глупость, нонсенс и скука, но из года в год наш «план» действий всё равно не меняется: утопить убиенных в реке, тщательно подмести глиняную плитку и дать разожжённому воздуху возможность очиститься — ритуал, который придумал я, который ненавидишь ты и который мы вместе выполняем каждый раз. Постоянно.       Мы избегаем одного и того же наказания, несмотря на то, что мы — совсем разные. Мы презираем одно и то же, мы дорожим одним и тем же, мы смотрим на этот мир одинаково пустыми глазами, мы проживаем одинаковые мысли, одинаковые проблемы, одинаковые высоты, страхи, желания, мечты, поражения, наслаждения, барьеры, но мы — разные. У нас более чем достаточно несовпадений, и то, что ты по-прежнему веришь в это, — результат только моего труда, невыносимого, пугающего труда. Единственное существенное различие, которое я обнаружил, между прочим, лишь несколько лет назад, — наше транслируемое отношение друг к другу. Ты явственно дорожишь мной своей ненавистью, я же — ненавижу тебя из-за... неподъёмной цены? Не знаю, сколько и чем мне нужно заплатить, чтобы ты сорвал с меня эту грязно-серую монашью рясу и осознал: вербальное наказание за убитую сигарету не волнует меня настолько, чтобы проводить лишние десять минут за уборкой.       Я просто хочу побыть с тобой ещё немного.       — Я соскучился, — наверное, это не должно было прозвучать, это не должно было стать признанием.       Ты пытаешься сдержаться, болезненно сильно прикусывая нижнюю губу, — и тут же заливаешься хриплым ядовитым хохотом. Мне стоило бы упрекнуть тебя за это и обидеться, наверное, однако то, с каким выражением лица ты вытаскиваешь из себя каждый звук, заставляет меня отбросить сценарий, бестолково улыбнуться и остыть. В этом не было ни унции насмешки — только приторноватая сладость, которую ты, я уверен, ощутил после моих слов. Я касаюсь ладонью твоего хрупкого плечика, сжимаю его, впиваясь пальцами в рубашку, и блядски сильно хочу поцеловать тебя хотя бы в лоб. Твой смех — сияющее стекло. Предосенний блик.       — Я не знал, что ты такой романтик, Майкрофт, — шестой раз за день лжёшь мне ты, без стука врываясь мне прямо в душу. Конечно, ты знал, какой я. Конечно, я не мог это контролировать. — Ты серьёзно хочешь сказать мне, что соскучился? Иди проспись, что ли...       — Мы не виделись больше года, Шерлок. А ты, между прочим, мой единственный брат. Разве этого недостаточно, чтобы я соскучился?       — Для тебя — недостаточно, — предсказуемо отвечаешь ты, ухмыляясь настолько искренне и тепло, что даже лучи солнца выглядывают из-за облаков.       «Долгой разлуки и факта братской любви недостаточно для того, чтобы такой человек, как ты, соскучился» — либо я постепенно схожу с ума, либо ты в самом деле подразумеваешь этой мыслью то, о чём я, открещиваясь, стараюсь не думать. По крайней мере, слишком часто. Ты очень красив в моменты поддразниваний, брат, но не стоит преуменьшать масштаб влияния, которое ты оказываешь на меня, нажимая на все эти дьявольские кнопки. Однажды ты можешь просчитаться, оступиться и нечаянно выпустить из меня всё то, что ты не очень-то и ожидаешь увидеть.       Что ж, ты считаешь, этого недостаточно? Тогда обними меня и растворись в летнем небе, чтобы я сожалел о потере. Чтобы я по-настоящему соскучился.       — Шерлок, не неси ерунду, — реагирую я скорее на собственные мысли, чем на твои слова. — Конечно, этого достаточно. Ты мой брат, и я люблю тебя. Как я мог не скучать?       — Хочешь, чтобы я тебя поцеловал? — резко произносишь ты, заставая меня врасплох.       Почему-то сейчас я понимаю, что совсем не готов двигаться в этом направлении, хотя, вообще-то, с яростной настойчивостью и долгое время подводил всё именно к этому. Куда сыпется моя прежняя собранность? Подожди. Что?       — Что?       — Майкрофт, включи мозги, — раздражённо выдыхаешь ты, закатывая глаза и делая крошечный шаг вперёд. — Я тебя спрашиваю: ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал?       Ты пахнешь осенью.       Музыкальные отсветы последнего дня августа ложатся на кожу твоего лица и рисуют линии, напоминающие скрипичные струны. Ты искусно работаешь со штрихами и оттенками, Шерлок, летишь по течению нот, играешь со мной настолько мастерски, что я и не знаю, стоит ли мне хоть как-то обозначать это. Моё сердце — оцепенелая ледяная мышца — пропускает удар за ударом, когда до меня наконец доходит, что твой вопрос — это предложение, добродушное, между прочим, а не нарекание. Я привык оказываться в неловких ситуациях по вине своей перманентной и неуправляемой иносказательности, однако то, что происходит сейчас, — неловко в двукратном размере. Потому что в этот раз проклятием иносказательности управляюсь не только я. Наши слова и мысли — не то, что мы можем спрятать друг от друга. Поэтому мы и оказались здесь сегодня, не так ли, брат?       Может быть, мне и стоит пересмотреть эту мантру чуть позже. Но не сегодня. Может быть, осенью...       — Это приглашение, Шерлок, или ты снова издеваешься надо мной? — спрашиваю я, стараясь звучать как можно более авторитетно. К сожалению, вышло что-то на грани «уставше» и «пропылено».       — Это вопрос.       — Разве от моего ответа что-то зависит?       — Конечно. Но всё зависит от того, что именно ты ответишь, — твои слоги полны неясной интриги, на которую я не знаю, как реагировать. Точнее... на которую я не могу реагировать.       «Да, Шерлок, я хочу, чтобы ты поцеловал меня» — то, что вальсирует у меня на языке и никак не решается сорваться с него свободным потоком, застревает где-то поперёк горла. Действительно застревает. Застревает надолго.       Навсегда.