erwärmung

unheilig, gregorian — winter

      — Он сделал мне предложение! — голос в трубке звучит очень бодро и бойко: сбылась давняя мечта одной из самых прекраснейших женщин на планете Земля. Она заслужила — больше, чем многие в этой безграничной Вселенной, Хосок уверен. Совершенная: открытая, милая, тёплая, солнечная. С совершенно розовой, сладкой мечтой: обрести семейное счастье, быть любящей, верной и трепетной женой и матерью в будущем.       Её сердце все эти годы разбивалось в мелкое крошево, ведь она чувствовала себя отвратительно из-за того, что завидовала своим же подружкам. Они все — все абсолютно — уже нашли своих истинных, а кто-то даже вот-вот родит первенца. Она искренне розовая, словно весна, что тонет в лепестках сакуры, и факт такой человеческой зависти в своём нежном женском сердечке презирала невозможно отчаянно. А потом, когда магистратуру заканчивала, записалась в библиотеку и там познакомилась с ним.       — Ты, конечно же, ответила «да», — Хосок мягко улыбается в трубку, лениво помешивая сахар в маленькой чашке эспрессо. Он не фанат кофе без молока, сливок или хотя бы сиропа, однако же неделя выдалась сложной — закрытие зимней сессии всегда немного сосёт, потому что знаменует собой уход на каникулы аж до весны. А следующая грозится быть ещё тяжелее. Хоть бы и потому, что ему грозит переезд в другой корпус общаги: старый уже настолько себя исчерпал, что его теперь только под снос. Это грустно — они к этим зашарпанным стенам все уже привязались, однако их с Намджуном неразлучный тандем коменда учла, так что на новом месте они тоже будут жить вместе. Может быть, даже только вдвоём.       Но волокита из категорий «Подпиши тут, здесь и там, что тебе нужна регистрация», «Ты уверен, что не снимешь квартиру и мы не стараемся зря?» или «Распишись, что не имеешь к общаге претензий» и правда сильно выматывает. Хосоку действительно нужна регистрация, потому что из Кванджу, откуда он родом, в Сеул ездить на пары немного проблематично; он определённо не снимет квартиру: у него на такое тупо нет денег; и у него нет претензий к общаге, кроме, может быть, пары моментов, которые касаются общей кухни их блока, потому что Канвон с литфака — свинья и из-за него у них завелись тараканы.       Поэтому да, Хосок чертовски рад за сестрёнку, которая познакомилась с собственным истинным в библиотеке, однако себя счастливым не чувствует. По крайней мере, пока не выбьет себе право на то, чтобы остаться на время каникул в общаге: ему нужно найти подработку. Во время учёбы это достаточно сложно, поскольку, по мнению корейских властей, стипендии или же грантов им должно быть достаточно, но проблема кроется в том, что эти ребята, походу, никогда на эти суммы не жили. На них в принципе никто не живёт — скорей, выживает, но это уже другой разговор.       — Ну разумеется! А у тебя как дела? Никого себе не нашёл? — она как всегда. Сама у себя в жизни устроила всё, так что теперь нужно заботиться о любимом младшем братишке, который страдает тем же семейным недугом и о своём истинном не знает ничего абсолютно.       — Нет, не нашёл, Джиу, — кофе мерзко горчит. Но у него будут проблемы с часами для сна, потому что уже в шесть утра выезжать на новое место со всеми баулами. Зимой это напряжно. Ладно, это напряжно в любой сезон, но зимой, когда ты в куртке обливаешься потом, это ощущается хуже — хоть бы и ещё потому, что мерзкая сеульская сырость до костей пробирает даже через толстый слой куртки. — Ты же знаешь, что я не особо стремлюсь, — за такими словами он прячет своё: «Я просто трахаюсь с точно такими же — теми, кто ещё не встретил своего человека, но не вступаю в отношения с ними, поскольку это бессмысленно».       — Тату не изменилось?       — Нет, — Хосок машинально смотрит на левую руку: там, от запястья до кончика большого пальца, через фаланги раскинулась небольшая витиеватая надпись, которую он выучил уже наизусть, перечитывая тысячу раз с тех самых пор, как в шестнадцать лет она у него появилась.

«Красный. Воняют ужасно»

      Он не имеет понятия, каким должно быть его знакомство с предначертанным судьбой человеком, чтобы в их первую встречу вместо приветствия он сказал такие слова. Он не имеет понятия, что именно может быть и вонючим, и красным — в голове уже взвесились сотни идей, но нельзя угадать, верна ли хоть одна из них.       — Моя чуйка мне говорит, что ты совсем-совсем скоро его повстречаешь! — Джиу знает о том, что за внуков родителям в этой семье отвечает только она: в шестнадцать Хосок окончательно принял себя и свою сексуальность, смирившись, что его аляповатые попытки в отношения с девушками — лишь результат навязанной обществом нормы. Это было мучительно сложно — понимать, что ты гей; до невероятного страшно — осознавать, что не оправдаешь надежды родителей; и разрушительно — ощущать себя неправильным и очень испорченным. Однако, невзирая на все внутренние болевые пороги, как только он признал это в себе... тату появилось.

«Красный. Воняют ужасно»

      Но легче не сделало.       Это никогда не ощущалось чем-то потерянным или же кардинально неправильным: Хосок никогда не считал себя не таким лишь потому, что в двадцать два не встретил того, кто уготован судьбой. По его скромному мнению, у него и без подобных загонов были весомые поводы для того, чтобы мучиться: начиная от страха признаться родителям и кончая Канвоном с литфака. Хосок ощущает себя очень уставшим и излишне потратившимся, пока сидит здесь, пьёт эспрессо и ждёт минивэн с их с Намджуном вещами. Зато, вот, можно с сестрёнкой поговорить — у неё сейчас в жизни важный этап, и он всегда готов её поддержать. Недаром Джиу и Намджун прошлым летом, когда они втроём погнали на пусанские пляжи, сошлись в своём чётком, что Хосок знаменует собой любой летний месяц.       — Я осень, скорее, — глубокомысленно заметил Намджун, заходя в воду. — Вечно задумчивый, часто неловкий. Но весьма романтичный! — и с радостным гиканьем шлёпнулся в небольшую волну.       — Эй, осень, ты телефон в кармане плавок оставил, — заметил Хосок, рассмеявшись.       — Вот блять! А ты не мог раньше сказать?! Лучший друг, называется!       — Так кто же знал, что ты забудешь о нём!       Лету зимой всегда холодно. Немного нерадостно тоже: в какой-то момент Хосок даже перестал делать игривый пучок из отросших волос, а правый рукав пока что поставил на «стоп» за неимением ни денег, ни времени. Ему не нравится думать, что каждый, кто захочет рассмотреть все тату, сможет хорошо разглядеть те участки, которые ещё пока остаются нетронутыми.       — У нас окна в новой общаге хорошие, — вдруг признаётся, игнорируя то, что сестра обронила секундой назад. — Выходят на крышу другого корпуса, который пониже. Оно стоит буквой «П». Наш корпус самый высокий из трёх.       — Странно. Обычно, когда идёт стройка, всё стараются одинаковым делать.       — Намджун тоже так говорит. В любом случае, я уже выяснил, куда нужно ходить курить.       — В общежитии можно курить?       — Нет, разумеется. Но у нас окна как раз рядом с тем самым балкончиком, который есть на чёрной лестнице, знаешь. Ни один куряга мимо нас не пройдёт.

***

      — Красный, Чон, — говорит Намджун уже в марте, сидя на койке напротив. — Воняют. Ужасно.       — Катись к чёрту, Ким, — вздыхает Хосок, стараясь особо не злиться на себя из-за того, что на этих каникулах его лучший друг официально стал навсегда занятым человеком: повстречал Пак Чимина, сказал ему пару слов, а оказалось, что они у того на коже много лет высечены. Он искренне рад за лучшего друга, да и, вообще-то, не переживает от недостатка сексуальной активности в жизни. И бракованным себя вовсе не чувствует, когда Джиу сообщает, что на своей свадьбе оставит рядом с Хосоком ещё один пустой стул. На всякий пожарный.       — Может быть, у него стухнут томаты? Почти как те, что у тебя в трусах спрятаны! Не дрейфь, бро, всем нравятся неформальные добрые парни с пучками! Даже если не встретишь своего предначертанного, то всё равно один не останешься!       — Они сейчас у тебя, сука, стухнут, — бормочет Хосок, перехватив поудобней учебник и утыкаясь взглядом в стекло. Они живут тут уже целых три дня и фактически выучили всех куряг их общаги — из тех, кто уже, конечно, приехал обратно учиться. Кто-то им корчит рожи, кто-то дрожит от ещё не отступившего холода, а кто-то явно бубнит на то, что недавно по Сеулу вновь пронеслась пара метелей. Он не ожидает заметить там кого-то из неожиданных, однако четверг, пятое марта, его удивляет.       — ...твою мать, — это всё, что произносит Хосок, едва не падая с того подоконника, на котором уместил свою костлявую жопу прямо сейчас. — Ты знаешь, кто там?! Нет, не смотри, а то он заметит, чёрт бы побрал, я и не думал, что он живёт в общежитии!       — Там что, Мин Юнги? — с усмешкой задаёт вопрос лучший друг. А после молчания вместо ответа его рожа вытягивается и он резко выпаливает: — Там стоит Мин Юнги?!       Там стоит Мин Юнги. Во всей красоте: игнорируя холод, вышел в футболке и джинсах, а закурив, в сторону окон соседнего корпуса даже не смотрит. Словно задумался о чём-то своём — живая легенда среди лингвистов, к коим причисляют себя и Хосок с его лучшим другом. Мин Юнги — тот самый хён старше на курс, которого в шутку зовут Полукровкой: если тебе попадётся учебник, которым он пользовался, то ты выиграл джекпот благодаря куче подсказок, оставленных карандашом. Возможно, у Хосока есть проблемы с тем, что касается краша на мозги и ум, но его нельзя осуждать. Нет, наверное, всё-таки можно — Намджун же ведь осуждает уже с парочку лет, бурча своё: «Ты уже всё о нём выучил, может быть, ты к нему подойдёшь, познакомишься?!»       А Хосок же никогда не подходил слишком близко. Не потому, что стеснялся. Не потому, что боялся. Не потому, что этого совсем не хотел. Просто Юнги всегда казался чем-то отличным от бытия и очень искусственным — от слова «искусство», а не то, что можно подумать.       И от него словно всегда пахло зимой, в то время как сам Хосок всегда себя чувствовал летом — и почему-то всегда подсознательно думал, что они даже в плоскости дружбы характерами совсем не сойдутся. А если сойдутся и обретут своих истинных?       Даже подумать об этом, блять, страшно. Потому что краш на Юнги у Хосока настолько невинен, чист и воздушен, что песчаные замки мечтаний там построятся очень нехилые: падать будет болезненно в любом из всех случаев.       Глядя на то, как хён стоит там, снаружи, Чон хочет отвратительно ныть. Не потому, что вид этого парня побуждает в нём желание свернуться узлом (очень да), а потому что Юнги... и впрямь как зима. Та, что рискует заполучить воспаление лёгких и слечь, если сейчас не оденется.       Белые волосы, белая кожа, футболка белого цвета и снег вокруг тоже белый. И на всём этом контрастно в глаза бросается чернота вязи тату по рукам старшекурсника, который даже уже не дрожит. Просто курит, глядя прямо перед собой.       — Может, ключи потерял, а соседей нет дома? — предполагает Хосок.       — Иди предложи ему зайти к нам и согреться, — толкает его в спину Намджун, а заметив испуг на тонком лице лучшего друга, суровеет: — Быстро. Это твой шанс. Я уже устал слушать о том, как ты боишься к нему подойти, потому что он охуенный. Подойди к нему.       Эта история начинается здесь. Лёгкая, хрупкая, нежная — в тот самый момент, когда Лето, трясясь от испуга, на деревянных ногах почему-то вдруг спустя столько времени всё же решает обратиться к Зиме. Обозначить себя, рассказать суровому времени года о том, что оно вовсе не одиноко в масштабах этой Вселенной... и что ей лучше одеться. И выпить чего-то горячего.       Хосок совершенно не знает, что говорить. Но когда, шумно откашлявшись, толкает дверь на балкончик, то громко чихает от резкого запаха «Мальборо», пачку которых Юнги положил рядом с собой, чем привлекает внимание. Вынуждая Юнги обернуться, оглядеть его с ног до головы быстрым взглядом, а затем, вздохнув, пояснить вдруг не без раскаяния:       — Красный. Воняют ужасно.       И у Хосока миры разом схлопываются, когда он слышит эти слова, а в глазах звёзды пляшут, потому что именно здесь, сейчас, в эту секунду он понимает: стоит ему только рот открыть, как у Юнги будет тот же эффект. У того самого хёна, на которого он смотрел исподтишка и украдкой; с которым мечтал познакомиться, но был уверен — не выйдет ничего у Лета с Зимой. А тату на руке жжётся намёком: пора и другому дать вытянуть счастливый билет в то самое нежное, розовое, до невероятного яркое.       — Всё путём, я привыкну, — произносит. И видит, что глаза у Юнги тоже распахиваются будто в неверии.       Лето Зиме себя обозначило.       Пора наступить ожидаемой оттепели.