шрамы

Натаниэль знал, что это случится. Или, скорее, надеялся. Считалось, что, если у тебя есть родственная душа, отметины с тела этого человека появятся и на твоей коже в седьмой день рождения. Натаниэль ведь был ребёнком. Он надеялся. Он ожидал увидеть родинки и родимые пятна. Может быть, даже синяки на коленях, шрам под подбородком или такой, что будет рассекать бровь, — всё это звучало круто. Но произошло совсем другое. Его первыми следами стали синяки на бёдрах, царапины на теле и синяк под глазом. Боли от этого не было, даже когда он прижимал пальцы к пострадавшим участкам. Это была просто повреждённая посиневшая кожа. Это была его родственная душа.

***

Когда мама увидела синяк под глазом, она чуть не поставила ему ещё один. Вероятно, она сдержалась только потому, что два синяка будут куда сильнее выделяться, чем один. Её руки дрожали от гнева и, может, страха, пока она наносила консилер на его лицо. Скорее всего, она надеялась, что у него не будет родственной души. У неё её не было. Натаниэль никогда не осмеливался спросить, почему она вышла замуж за его отца. Было бы проще, если бы у него тоже не было родственной души, — вот, что она сказала. Но у него она была. Он был не одинок, у него был соулмейт.

***

Натаниэль был так сосредоточен на странных отметинах, которые появлялись на теле по вине его родственной души, что забыл, что тоже оставляет свои. След от горячего утюга на плече быстро вернул его в реальность. Он старался не зацикливаться на мысли о том, что подумает родственная душа. А ещё его грызло чувство вины. Ему оставляли серьёзные отметины, но они рано или поздно проходили. А вот Натаниэль покрывал кожу своего соула уродливыми выделяющимися шрамами. Он задавался вопросом, как его родственная душа, человек, который должен был любить его больше всего на свете, мог испытывать что-либо, кроме ненависти, к тому, кто портил его тело.

***

Натаниэлю было одиннадцать, когда он действительно осознал происхождение отпечатков ладоней на ляжках, чёрных синяков на бёдрах и алых царапин на спине. Его рвало в туалете до самой желчи.

***

В семь лет Натаниэль узнал, что у него есть соулмейт, с десяти лет он находился в бегах, а его мама всё сильнее и сильнее расстраивалась из-за его меток. Иногда скрывать синяк под глазом было не так трудно, но следы на его теле ухудшались с каждым днём. Иногда он лгал. Прикрывался собственной неуклюжестью. Мэри не верила ни единому слову: в конце концов Натаниэль вырос в бегах, ему нельзя было быть неуклюжим. Он был рад, что ему и без того приходилось носить рубашки с длинными рукавами, чтобы скрывать свои шрамы. Никто не обратил внимания, когда он выбросил шорты и начал покупать обычные спортивки, чтобы скрыть отпечатки ладоней на ногах.

***

Однажды ночью он подслушал телефонный разговор его матери с доктором Морганом. Доктор Морган был одним из их контактов — надёжный человек, которому можно было позвонить за медицинской помощью. Это не отменяло того, что им приходилось самим зашивать раны зубной нитью, ведь доктор Морган жил в Великобритании, но когда Мэри нужен был совет врача, она обращалась к нему. Натаниэль знал свою мать, он мог с уверенностью сказать, что она звонила доктору глубокой ночью не только из-за разницы часовых поясов, но и потому, что старалась скрыть это. Он притворился спящим и подслушал разговор. Вот так стало ясно, что связь с его родственной душой сильнее, чем у других. Очевидно, соулу должны передаваться только шрамы и синяки. Никаких оторванных заусенцев, царапин, синяков под глазами, порезов от бумаги, прыщей. Казалось, что его кожа была кожей его родственной души, между ними не было никаких преград.

***

Однажды утром Натаниэль проснулся и увидел привычные синяки на теле. Это зрелище не переставало пробуждать в нём злость, но, к сожалению, он начал привыкать. Было кое-что новое. Шрам на левом запястье. Сначала Натаниэль подумал, что это вполне честно. Честно, ведь торс его родственной души, должно быть, был покрыт теми же шрамами, что и его собственный. Глупо беспокоиться о ещё одном шраме. Но он беспокоился о том, что этот — дело рук соула. Он не мог быть уверен, но ему встречалось достаточно людей с похожими шрамами на руках, так что было несложно догадаться. Натаниэль понятия не имел, кто его родственная душа. Большую часть последних лет он провёл с матерью, которая вдалбливала ему в голову, что в наличии соулмейта нет ничего хорошего. Он оставил все надежды когда-либо встретить этого человека, получить шанс каким-либо образом сблизиться с ним. Честно говоря, он просто перестал верить в шанс на что-либо в жизни. Совершенно. Его отец, вероятно, доберётся до него раньше. И всё же он пошёл на пробежку, на одну из тех, от которых лёгкие разрывало на части, а когда закончил, то упал на колени, почти задыхаясь. Лбом прижался к земле. Если он когда-нибудь встретится с соулмейтом, они будут обязаны устроить вечеринку из жалости к своим детским травмам.

***

Шрамы на его руке только прибавлялись. Один, два, четыре, шесть. Натаниэль обычно замечал их с утра пораньше, в те несколько минут уединения в ванной, вдали от внимательных глаз матери. Она рассвирепела, когда увидела первый шрам: дёргала его за волосы и кричала, что чем больше шрамов, тем легче Натану или одному из его людей заметить их. Натаниэль начал носить повязки под футболками, у которых и без того были длинные рукава, просто на всякий случай. Новые шрамы приходилось проверять, только когда он был уверен, что находился один на один с собой. Каждый раз, замечая что-то новое, он чувствовал, как внутри всё сжималось, и хватал ртом воздух, прижимаясь головой к холодному кафелю ванной. Нельзя издать ни звука, нельзя издать ни звука, нельзя издать ни звука.

***

Один из фактов, озвученных доктором Морганом по телефону, заключался в том, что, — хотя связь между ним и его родственной душой была необычной, — способность Натаниэля видеть синяки и царапины в момент их появления была чем-то неслыханным. И всё-таки, когда его соул кусал губы до крови, в зеркале заднего вида машины его мамы он мог видеть, как его собственные становились всё более алыми. Он мог проследить путь, по которому следовали зубы его человека. Сначала прикусили уголок нижней губы, вероятно, клыком, а затем методично атаковали центр передними зубами. Натаниэль видел всё это и чувствовал тень радости в перемешку с ужасом от мысли о том, что его родственная душа в данный момент кусает губы. И, вероятно, этот человек знал, что Натаниэль всё видит.

***

Пару дней спустя он задался вопросом, увидел ли соулмейт появление ранений из-за его прыжка из движущейся машины. Странно, но это было первое, о чём он подумал, когда проснулся в хижине, охваченный лихорадкой, а незнакомец обрабатывал его разорванный торс, прикладывая пахучую припарку. Мать протянула бутылку дешёвого виски и, вздёрнув подбородок, безмолвно велела выпить как можно больше, чтобы притупить боль. И он это сделал. Видел ли соул, как его кожа за считанные секунды стала кроваво-алой? Задавался ли он вопросом о том, что случилось? Натаниэль хотел извиниться, он знал, что останется шрам, знал, что это будет один из тех огромных уродливых шрамов, и не хотел добавлять его к уже существующей коллекции своего человека. Это было нечестно. А потом алкоголь дал о себе знать. Он был в коматозном состоянии несколько дней, слишком долго, так долго, что его мать начала нервничать, ведь они провели слишком много времени в небезопасном месте. Она так нервничала, что накричала на него, как только он пришёл в себя, его голова продолжала кружиться. Нам нужно убираться отсюда, Абрам, немедленно.

***

Единственная причина, по которой Натаниэль увидел, как его родственная душа начала резать вены, состояла в том, что у него случилась паническая атака в ванной. Ранее в тот же день он едва ушёл от пули, когда один из людей его отца догнал их и выстрелил в него. Его мать выстрелила в ответ и убила киллера на месте, но Натаниэль почувствовал, как пуля почти задела его скулу. Затем его мать целый день вела машину, остановившись лишь к четырём утра в сомнительном мотеле, где принимали только наличные. Оказавшись в номере, она приказала ему взять себя в руки и позволила справиться с паникой в одиночестве ванной комнаты. Она была слишком уставшей, чтобы делать что-то с его сдавшими нервами. Вот тогда-то это и случилось. Натаниэль закатал рукава и начал плескать холодной водой в лицо, пытаясь вернуться в реальность. Он был жив, онбылживонбылжив. Но тут он увидел его. Новый алый порез. Он был всего в полдюйма длиной, но медленно и неуклонно становился длиннее. Натаниэль думал, что это будет что-то быстрое, какое-то молниеносное движение, просто чтобы покончить со всем. Но его соулмейт действовал не спеша, иногда останавливался, потом продолжал. Красная полоска появлялась прямо на глазах, и это была его родственная душа, его родственная душа причиняла себе боль, и это глупо, Натаниэль не должен был беспокоиться о том, кого знать не знает, — это шло вразрез со всем, чему его учила Мэри, — но он беспокоился. И он не смог забить на это. Он быстро выхватил из кармана один из ключей от машины и вжал его в кожу. Он не знал, сработает ли: ключ не был затуплен и всё же оставлял лишь слегка красноватый след, который, вероятно, мог исчезнуть через мгновение. Он должен был довериться словам доктора Моргана. Их связь была уникальной, неслыханной, крепкой. Он поднёс ключ к месту ниже того участка кожи, который резала его родственная душа. Он написал «не делай этого». Это было глупо, и он не знал, получится ли. Он просто цеплялся за надежду. У него не было времени посмотреть, ответит ли его соулмейт, потому что нужно было выйти из ванной до того, как его мать что-то заподозрит и начнёт его звать.

***

Однако в следующий раз, когда выдалась возможность взглянуть на состояние своих рук, порез всё ещё был незакончен, а его родственная душа остановилась.

***

Где-то там, непонятно где, существовал закон, но Натаниэль понятия не имел, как работает правовая система. Не тогда, когда вся его жизнь вращалась вокруг того, чтобы делать всё незаконное. Но был закон, он уверен. Был закон, запрещающий людям вырезать имена на коже, чтобы сообщить родственным душам информацию о себе. До популяризации татуировок не было реального основания для существования этого закона. Люди начали наносить свои имена на кожу в надежде, что родственные души найдут их. Ещё раньше мало кто осмеливался вырезать свои имена, и куда меньше было тех, кто хотел бы зарабатывать, делая это для других. Никто никогда не задумывался о том, что соулмейты могут общаться так, как мог Натаниэль со своим человеком. Он не должен сообщать своё имя или какую-либо личную информацию, — мать убила бы его, если бы он попытался, а он боялся её больше, чем закона. Однако никто не сказал, что он не может поговорить со своей родственной душой. И именно этим он занялся.

***

Пользоваться ключом было слишком подозрительно, его мать могла заметить. Пришлось найти применение своим ногтям. Когда он подпиливал их, то оставил край одного немного заострённым и использовал его как импровизированный стилус. Уверенный в том, что его мать, вероятно, списывала это на его нервозность, он начал писать всякое на тыльной стороне ладони. По утрам, когда она была занята составлением плана на день, он писал «доброе утро». Вечерами, во время душа, это было «доброй ночи». Его соулмейт никогда не отвечал. Может, они жили в разных часовых поясах, а может, на разных континентах. Натаниэль был упёртым. Обычно это были просто «доброе утро» и «спокойной ночи», иногда это было нечто более содержательное. Однажды это был набросок автомобиля его матери. Натаниэль не был уверен в том, что его родственная душа смогла увидеть большую часть рисунка, потому что к тому времени, как он заканчивал рисовать колеса, остальная часть машины уже исчезала. Иногда это было рандомное немецкое слово, которое он только выучил, такое, которое, по его мнению, неплохо звучало. Это были «Mond», «Geschichte», «Fünf». Иногда слова, которые ему нравились, были слишком длинными и не влезали на ладонь. Ему действительно нравилось «fünfhundertfünfundfünfzig», но он никак не мог его написать. Однажды он нарисовал глупый цветочек рядом с новым шрамом на руке. Он жалел, что не смог избежать этого ранения, но жизнь беглеца подразумевала отсутствие времени на то, чтобы приглядывать за собственным телом. Иногда у него была минутка только на то, чтобы убедиться, что голова не слетела с плеч. Иногда он желал умереть до того, как появится шанс встретить своего соула, потому что не хотел, чтобы они оба так жили. Его родственная душа, впрочем, перестала резаться так часто, как раньше, а Натаниэль радовался мелочам. Иногда это были приветствия на французском, рисунки пирожных и бисквитов, которые он воровал из кондитерской рядом с его новым домом под Марселем. Это продолжалось долгими-долгими месяцами, потом годами. Натаниэль так и не получил ни одного ответа, но продолжил упорствовать. Он делал это только потому, что однажды ему удалось помешать своему человеку перерезать вены.

***

В следующий раз, когда люди его отца настигли их, пуля не просто задела его лицо, она попала прямо в ключицу. Ровно над кевларовым жилетом, в одну из немногих открытых зон, которые не удалось защитить. Натаниэль почти ничего не помнил. Он помнил шок, выброс адреналина, подстегнувший его бежать, бежать, бежать, пока его сознание не обработало тот факт, что в него попали и что он терял большое количество крови, так что он свалился на землю. Проснулся уже в постели, которую не узнал, лицо его матери было бледным, осунувшимся, в каждой черте читалось беспокойство. Увидев, что он проснулся, она заплакала и стала лихорадочно гладить его по волосам, что, вероятно, было одним из её самых открыто нежных жестов. Она заставила его пообещать, что он будет спать в бронежилете, — что было довольно иронично, учитывая, что в него попали, вопреки этому жилету. А потом она вышла, чтобы купить ему еды и обезболивающих. Натаниэль не хотел, чтобы она уходила, но по усиливающемуся зуду в плече он догадался, что очень скоро будет нуждаться в лекарствах. Когда Натаниэль поднял руку, чтобы поднести к губам стакан с водой, то обрадовался тому, что она ушла. Прямо там, на тыльной стороне его ладони, было написано красное, сердитое «не бросай меня».

***

***

***

Эндрю никогда бы в этом не признался. Журналисты спрашивали об этом, как только он попал к Лисам. Они говорили о феноменальном вратаре, который научился играть в экси в колонии для несовершеннолетних. Они хотели знать, почему он начал играть. Они описывали это как чудо, как одну из историй успеха программы перевоспитания несовершеннолетних осуждённых. Но всё было не так. Всё это было полной хренью. Эндрю никогда бы в этом не признался, но он выбрал экси потому, что его родственной душе нравилось экси. Всё из-за него. Это был он. Эндрю был уверен. Ему потребовалось много времени, чтобы разузнать, что ему нравится, кто ему нравится, его ориентацию. Независимо от того, сколько лет прошло с тех пор, как он узнал, что у него есть соулмейт, ему, честно говоря, до сих пор было трудно понять, где тот живёт, чем занимается, что пишет на руке. Было очевидно, что они находятся в разных часовых поясах, но за прошедшие годы они сменились несколько раз. Эндрю столько ночей не спал, уставившись на свою руку, просто чтобы увидеть это. Увидеть, как его родственная душа пишет что-то на его коже. Увидеть его «доброе утро» в полночь по оклендскому времени. Он ненавидел это. Ненавидел надеяться. Думать, что где-то там мог быть кто-то для него. Что там есть кто-то для него. Ненавидел чувствовать. Он ненавидел тот факт, что иногда по ночам эта дурацкая связь была единственным, за что он мог ухватиться. Он ненавидел зависеть от кого-то, от того, кого знать не знал. Как он, Эндрю Миньярд, отвергнутый, никчёмный человек, мог удостоиться родственной души? Это, должно быть, шутка. Кто бы его захотел? Кто бы его выбрал? Это, должно быть, была одна большая грёбаная шутка. Вот почему Эндрю никогда не отвечал своему соулу. Ответ только подпитал бы эту несбыточную мечту, это означало бы, что всё происходило на самом деле, что это была не просто галлюцинация, что его разум не играл с ним в игры, не морочил ему голову, как это всегда бывало. Жизнь издевалась над ним. Давала ему что-то, а затем забирала назад. Вот о чём он подумал, когда увидел красное пулевое ранение на своём собственном плече. Давала ему кого-то, а потом забирала этого кого-то назад. Иронично, да? Он должен был это предвидеть, его соулмейт, вероятно, умрёт до того, как Эндрю сможет с ним встретиться. В этом месте было множество артерий, его родственная душа могла истечь кровью прямо там. Образы безликого мальчика, лежащего в луже крови, мелькали перед глазами всё чаще и чаще по мере того, как проходили дни без его дурацких пожеланий доброго утра. Он был мёртв. Эндрю решил, что теперь, наконец, может написать. Ответа всё равно не последует. Он чувствовал пустоту в груди. По крайней мере, более значительную, чем обычно. Он подобрал веточку, валявшуюся на траве возле места для курения. Сигарета выпала из его губ, а он написал «не бросай меня» на тыльной стороне ладони, проведя веточкой по коже и оставив слегка красноватые следы. Это было глупо. Это было так, так глупо. Но этого было мало. Он вывел слоги ещё раз. Теперь надпись была чётче. И снова, и снова, и снова. К тому времени, как он закончил, это превратилось в царапины, в том месте, где он слишком сильно прижал веточку к красной раздражённой коже своей руки, выступило немного крови. Закончив, он возненавидел себя. За то, что из-за этого почувствовал себя слабым. Уязвимым. Будто было что-то, что могло сломить его, заставить умолять. Он пообещал, что больше никогда не будет умолять. Но он сделал это, причём ради человека, которого знать не знал. Эндрю возненавидел себя ещё больше три дня спустя, когда увидел на тыльной стороне своей ладони «скучал по мне?», а его сердце замерло в груди. Возможно, именно поэтому Эндрю отказался отвечать. Никогда больше, решил он. Одного раза было более чем достаточно.

***

Его соулмейт, вероятно, воодушевлённый неожиданным ответом, стал писать чаще. Эндрю и в голову не приходило спросить, как его зовут, сколько ему лет, где он находится. Его не парило нарушение существующего закона, в конце концов, он побывал в колонии для несовершеннолетних. Он просто довольствовался мелочами, которые предлагал его соул. Это происходило не всегда, некоторые дни были по большей части тихими. Обычные обмены приветствиями, не более. Иногда это был поток мимолётных слов, которые с лёгким нажимом выводились на коже. В одну секунду они были здесь, а в следующую — уже исчезали. Однажды в семь утра Эндрю увидел цифры на тыльной стороне ладони. 0 — 0 И затем: 0 — 1 Он быстро сообразил, что его соулмейт наблюдает за какой-то игрой. Ему было плевать, и всё же взгляд возвращался к ладони всякий раз, когда появлялись новые цифры. 3 — 2 3 — 3 3 — 5 Отлично. Его связали с каким-то спортсменом. Он зевнул и снова заснул. Было воскресенье, а по воскресеньям ему разрешалось подольше поспать. В понедельник он попросил газету со спортивным разделом. Надзиратель посмотрел на него так, словно за ночь на его голове выросли рога, но затем поддался. Его тонкая улыбка свидетельствовала о том, что он рад, что Эндрю о чём-то попросил, проявил к чему-то интерес. Придурок. Как только ему в руки попала копия спортивного журнала, он забрался на кровать и принялся просматривать все спортивные статьи в поисках результата 3 — 5. И вот оно, маленькое, в уголке страницы, посвящённой международным видам спорта. Мюнхен Лёвен 3 — 5 Штутгарт Хенгст Экси Эндрю никогда бы в этом не признался, но он начал играть в экси, потому что его родственной душе нравилось экси.

***

Ещё одной вещью, в которой Эндрю никогда бы не признался, было то, что он начал изучать немецкий не потому, что Ники мог помочь с домашкой. И не потому, что немецкий мог стать своего рода кодовым языком, который они с Ники использовали бы при желании обсудить что-то без посторонних ушей. Хотя всё это было неплохим стимулом. Эндрю начал посещать уроки немецкого, а затем и Аарон последовал его примеру. Он не так давно пережил устроенный Эндрю рехаб, и тот не собирался спускать с него глаз дольше чем на две минуты. Он не доверял Аарону, особенно когда речь шла об отказе от наркотиков. Эндрю начал изучать немецкий, потому что это был один из языков, на которых говорил его соул. То, как сильно он цеплялся за мысль о том, что где-то там есть кто-то, предназначенный ему, казалось жалким. Цеплялся за мысль о том, что кто-то будет любить его, сможет полюбить. Полюбить Эндрю. Того Эндрю, который провёл большую часть жизни, думая, что его нельзя полюбить. Что он безнадёжен. Что он просто не стоит того. Но его родственная душа делала всё, что могла, чтобы рассказать ему о своей жизни, чтобы убедиться, что Эндрю знает о его существовании, чтобы помешать ему, человеку, которого он знать не знает, перерезать вены. А Эндрю умел быть благодарным. Если его соулмейт делал всё, что было в его силах, чтобы поддерживать общение, он, по крайней мере, должен был понимать, что ему говорят. Он был в долгу перед ним. В большинстве случаев его человек говорил на английском, но когда он писал какие-то иностранные слова, Эндрю записывал их в блокнот. Он не очень хорошо разбирался в языках, с трудом мог отличить один от другого. Зато его кузен очень даже. Однажды он подошёл к Ники и бесцеремонно швырнул свой блокнот на стол перед ним. — Как это переводится? — спросил он без каких-либо объяснений, просто указывая на первое слово в списке. Ники несколько секунд оценивающе смотрел на него, прежде чем ответить: — Это немецкий. Drei значит три. Почему ты- — А это? — перебил его Эндрю. Он не хотел, чтобы Ники спрашивал о чём-либо. Он указал на следующее слово, догадываясь, что оно из другого языка, но не зная, из какого именно. — Coquelicot, — произнёс на пробу Ники. — Это... это французский, извини, я не слишком хорошо его знаю, Эрик научил меня нескольким словам, но я понятия не имею, как это переводится. Эндрю кивнул. Он был недоволен тем, что приходилось довольствоваться только немецким, но это всё же было лучше, чем ничего. Этого должно хватить. — Научишь меня? — Чему? — недоумённо спросил Ники, он, вероятно, просто не привык, что Эндрю о чём-то просит. Что Эндрю о чём-то просит именно у него. — Немецкому. Научишь меня немецкому? — Я не подхожу для этого, меня никто никогда не учил, так что я не силён в грамматике и правилах в целом, — начал бормотать Ники, Эндрю притопнул ногой. Ники замолчал, переведя взгляд на кузена. — Слушай, если ты начнёшь изучать немецкий в школе, я могу помочь: научу тебя разговорным выражениям и добьюсь того, что ты овладеешь им в свободной форме? Эндрю кивнул и развернулся, поскольку ему больше нечего было сказать.

***

Эндрю скорее умер бы, чем признался, что большая часть того, что он делал, посвящалась его гипотетическому соулмейту, которого он никогда не встречал. Когда Дэвид Ваймак подписал с ним контракт и дал ему будущее, Эндрю старался не задумываться о том, что бы с ним стало, не будь у него родственной души. Не будь у него того, кто удерживал его в реальности, давал повод остаться. Когда Дэвид Ваймак подписал с ним контракт и сделал частью Лисов Пальметто, Эндрю настоял на двух вещах: он хотел, чтобы его семья была рядом, и джерси с номером «три». Drei.

***

Это была пятая игра в сезоне, и Лисы неожиданно одержали победу. Возможно, это было как-то связано с тем, что Ваймак подкупил его бутылкой дорогого виски, а Эндрю стоял на воротах так, словно от этого зависела его жизнь. 4 — 1 в пользу Лисов. Эндрю бездумно снимал перчатки, направляясь в раздевалку, когда вдруг остановился как вкопанный. Бойд налетел на него, едва не повалив на землю, но Эндрю не сводил глаз с едва заметных линий, появившихся на тыльной стороне его вспотевших ладоней. 4 — 1 Миньярд Сердце Эндрю подпрыгнуло к горлу. Он должен был это предвидеть, должен был знать, что его родственная душа смотрит его игры. Он много раз писал фамилию Кевина на руке, это должно было быть ожидаемо. В один прекрасный день Эндрю увидел фамилии Уайлдс, Бойд, Нокс, Морияма. Но на этот раз это был Миньярд. И от этого что-то в его груди ёкнуло. Он его заметил.

***

***

***

Когда Нил впервые столкнулся с Эндрю Миньярдом, то получил удар ракеткой в живот. После такого обязательно останется синяк, определённо. То есть, в том случае, если бы ему удалось перевести дух и пережить этот день, потому что в тот момент он лежал на полу, задыхаясь. Обязательно останется синяк. Первой мыслью должно было быть «пошёл ты на хуй, Миньярд», но его разум сосредоточился на его соулмейте, что происходило все эти годы. Он был в бешенстве, в бешенстве из-за того, что его мозг, в отличие от тела, не обладал инстинктом самосохранения. Когда он был в опасности, его тело немедленно переключалось в режим бей или беги, но когда он получал травму, его разум давал по тормозам, тупо зацикливаясь на родственной душе. Это была всего лишь секунда, односекундное отвлечение, не более, но Нил знал, что не может себе этого позволить. Он мог умереть в ту же роковую секунду. Но всё пошло по другому сценарию, Эндрю Миньярд был просто психом, выбившим из него весь дух ракеткой, а не реальной угрозой. И всё же Нил был в бешенстве. — Пошёл ты на хуй, — наконец сказал он.

***

***

***

Было уже далеко за полдень, и Нил растянулся на Эндрю на их кровати. Вообще-то, это была кровать Эндрю, но она каким-то образом начинала принадлежать им обоим, когда другие Лисы сваливали из общежития. Нил делал домашку по математике, положив голову Эндрю на грудь, а всё его остальное тело обхватили мускулистые ноги его парня. Эндрю не обращал на него внимания, слишком занятый изучением русской грамматики, которую Нил подарил ему на Рождество. Это казалось нечестным: Нил был одарён в изучении языков, но Эндрю даже не нужно было пытаться, ведь его эйдетическая память с лёгкостью сохраняла всё прочитанное. Должно быть, Нил фыркнул, издал какой-то звук или что-то в этом роде, потому что Эндрю, не отрывая глаз от книги, просунул руку под подол его джерси и сжал его бедро, небрежно проводя пальцами по шрамам. Их шрамам. Ему понадобилось слишком много времени. Он должен был догадаться раньше.

***

***

***

Сначала была раздевалка. Нил подумал, что сможет и дальше принимать душ, как он делал в Милпорте, то есть после ухода всех остальных. Довольно быстро он осознал, что этот вариант неосуществим. Не тогда, когда он остался дожидаться Кевина, Ники и Аарона рядом с Эндрю. В помещении было тихо, если не считать звук льющейся воды, отдающийся эхом, а от пара образовывалась влажность, покрывающая белые и оранжевые плитки на стенах. Эндрю устремил на него один из своих задумчивых взглядов. — Не идёшь в душ? — в конце концов спросил он безразличным голосом. Нил пожал плечами. — Не люблю принимать душ с другими людьми. Губы Эндрю почти изогнулись в уродливой ухмылке: — Есть что скрывать? Нил не удостоил его ответом, просто ушёл. До Лисьей башни пришлось бы пробежаться, а ещё он мог принять душ у Ваймака. Нил понял, что над ним просто издевались, только пару недель спустя, когда к ним присоединились другие Лисы. Мэтт, Дэн, Сет, Элисон, Рене. В то время они были просто людьми, от которых он должен был скрывать свои шрамы. После тренировки он был готов собрать свои вещи и удрать обратно в свою комнату, пока никто не заметил, но Ваймак перехватил его на полпути. — Куда это ты собрался, малой? — прогремел его голос на всё помещение. Нил возненавидел то, что вздрогнул. Ваймак, казалось, понял, что происходит в его голове. Он привык к проблемным детям и к тому, что Нил убегал каждый раз, когда его присутствие было слишком давящим. Он подошёл ближе, но медленно, и с расслабленными плечами. В этот момент Нил подумал, что, возможно, со временем он сможет привыкнуть к этому. Сможет привыкнуть к Ваймаку. — В душевых есть кабинки, Джостен. Взгляд Нила на автомате переключился на Эндрю. Тот не смотрел на них, слишком занятый развязыванием шнурков, но Нил знал, что он их слушает. Он сжал кулаки. — Мы установили их по просьбе игроков, так что можешь принять душ здесь, — повторил Ваймак, стараясь придать своему голосу особую грубоватую уверенность. Нил огляделся. Половина его новых товарищей по команде уже была без футболок или вовсе полуголой. Ни уродливых шрамов, ни подозрительных синяков, только следы от уколов, но ничего такого, что стоило бы скрывать. Он уже видел Кевина, Аарона и Ники. Но не Эндрю. Нил был патологическим лжецом и чуял ложь, словно охотничья собака. Он быстро сложил два и два, осознав, что душевые кабины были поставлены из-за Эндрю. Если Ваймак и заметил блеск в глазах Нила, он никак это не прокомментировал. Он просто скрестил руки на груди и проследил за тем, как Нил вернулся к своему шкафчику, схватил полотенце и направился прямиком в душ.

***

Ещё одной подсказкой могла стать Эбби. Должна была стать Эбби. Нил никогда не показывал шрамы никому, кроме своей мамы. И тех, кто латал его раны все эти годы, но они не в счёт. Присоединение к Лисам означало, что он должен проходить медицинские осмотры, а Эбби Уинфилд должна видеть его шрамы. Она не приняла «нет» за ответ, но пообещала, что не будет осуждать, не будет спрашивать и никому не расскажет. Снимать футболку у неё на глазах было сравни вырыванию зубов. Готовиться к жалости в её глазах было ещё хуже. Чего Нил не ожидал, так это явного шока на лице женщины. Это была не жалость, не «мне жаль» и не «что же с тобой произошло». Эбби перевела взгляд с его торса на лицо, на руки, на шрам в форме утюга на плече. Тогда Нил этого не понял, хотя должен был. Её шокировали не шрамы, а тот факт, что они были именно у него. Однако она пообещала воздержаться от комментариев и вопросов. Так и было. Иногда Нил жалел, что она не рассказала ему обо всём.

***

Потом была ночь в «Райских сумерках». Его первая ночь в «Райских сумерках». Вернее, утро после его первой ночи в «Райских сумерках». После того, как Эндрю накачал его, после того, как Ники полез к нему с поцелуями, полными крекерной пыли, после того, как он заплатил какому-то парню, чтобы тот вырубил его до того, как он раскроет свои секреты. После того, как проснулся в незнакомом доме, после того, как выпрыгнул из окна ванной и автостопом добрался обратно до Пальметто. Голова пульсировала от боли, отчасти из-за похмелья и наркотиков, всё ещё не покинувших организм, а отчасти из-за синяка на виске, как раз в том месте, куда его ударил тот парень. Нил наблюдал, как Ваймак меряет гостиную шагами, в его глазах вспыхивали тревога и гнев, гнев и тревога, снова и снова. У него такими темпами голова разболится, подумал Нил. Когда взгляд тренера остановился на нём, он неосознанно потянул себя за волосы, опуская их и прикрывая синяк на виске. В этот момент в дверь постучал Эндрю. Ваймак попытался держать их на расстоянии друг от друга, но Нил знал, что нужно делать, и перешёл на немецкий, прежде чем тренер успел его остановить. Он начал говорить, рассказывая полуправду, в которой было больше правды, чем он когда-либо говорил кому-либо прежде, бросая её Эндрю только для того, чтобы увидеть, как она отскакивает от его стены, выстроенной из апатии. Такой непоколебимый. У Нила не было времени разобраться во всём, проанализировать. У него возникло чувство странного комфорта, но он не позволил себе зацикливаться на этом. Он продолжал говорить, выплевывая слова, и оставался настолько сосредоточенным на том, чтобы всё выложить, что он не заметил огромного синяка на виске Эндрю. Он заметил его, только когда Ваймак спросил: — Что случилось с твоей головой, Миньярд? Эндрю бросил быстрый взгляд на Нила, затем снова перевёл взгляд на Ваймака и сказал: — Вам за это не доплачивают. — Неправда, если речь о сотрясении мозга и твоей неспособности играть дальше, — возразил тренер, но Эндрю уже хлопнул входной дверью. Нил был идиотом.

***

Момент тотального озарения пришёлся на день Благодарения у Хэммиков. Всё произошло примерно так. Нил ел запеканку мамы Ники, когда на его руках начали появляться красные царапины. Он украдкой заглянул под рукава и заметил, что они покрыли все его руки. К счастью, Ники и его родители были слишком заняты обедом в тишине после всех ужасных слов, чтобы заметить, что с ним что-то не так. Они опустили головы и уставились в свои тарелки, игнорируя друг друга, а Ники, вероятно, пытался не заплакать. Эндрю пока не вернулся. Нил не хотел, чтобы они увидели порезы, — вернее, то, как стремительно они появлялись на его коже без видимой на то причины. Со всей осторожностью он попытался схватить свитер, который повесил на спинку стула, не желая привлекать ничьего внимания. Но Аарон заметил. Он поднял глаза к его лицу и увидел всё. С его губ сорвался удивлённый вздох. Нил часто видел, как на лице Аарона появлялось отвращение, но никогда — откровенный шок. У него не было зеркала, чтобы оценить повреждения, но он догадался, что алые царапины появились не только на руках. Этот вздох привлёк внимание Ники. Он слишком привык к отсутствию эмоций у кузена, чтобы не заметить Аарона и его внезапный интерес к лицу Нила. Он едва успел спросить: «Нил, что с твоей головой?», когда Аарон схватил его за рукав и потащил из столовой. — Мы должны найти Эндрю, — было его единственное объяснение, но Нилу хватило и этого. Он схватил ракетку и последовал за Аароном наверх. То, что произошло позже, до сих пор оставалось скрыто туманом в памяти Нила. Пинком распахнутая дверь, Дрейк, лежащий на Эндрю, открытые участки кожи, кровь, Аарон, убивающий Дрейка ракеткой, безумный смех Эндрю. То, как он запустил трясущиеся пальцы в волосы Аарона и Нила и притянул их ближе, пока их головы не оказались всего в дюйме друг от друга. То, как его взгляд лихорадочно перемещался с близнеца на Нила, туда и обратно, оценивая, проверяя, разглядывая. — Он не тронул тебя? — спросил Эндрю, он всё ещё дрожал и полностью плевал на то, что только что произошло с ним самим. Сосредоточился исключительно на них. Аарон едва слышно пробормотал: «Это не моя кровь, Эндрю», — он продолжал смотреть на брата так, словно видел впервые, словно мир резко перевернулся, а он потерял равновесие, падая, и падая, и падая. Нил не сказал ни слова. Он просто смотрел на обнажённый торс Эндрю. Шрам в форме утюга на плече, пулевое ранение на ключице, уродливые рваные раны на животе. Точно такие же шрамы Нил каждый день видел на своём теле. Он осмотрел лицо Эндрю, синяки, появляющиеся у него на лбу, царапины на шее, груди, руках. Всё это было похоже на царапины, которые появлялись на коже Нила в детстве, когда его родственная душа регулярно подвергалась насилию. Не было нужды смотреть в зеркало, чтобы понять, что его лицо покрывали точно такие же синяки. Эндрю Миньярд был его соулмейтом. Несколько часов спустя Аарон ждал своих адвокатов на крыльце домика в Колумбии, и Нил спросил его, как он понял, что его брат попал в беду, просто смотря на него. Аарон ответил, что никогда не видел, чтобы у кого-то, кроме его близнеца, так быстро появлялись метки от родственной души, и он просто сложил два и два, когда увидел царапины на щеках Нила, появившиеся из ниоткуда. Он также сказал, что ему следовало раньше догадаться, что соул Эндрю окажется мудаком. Несколько часов спустя Нил запустил руку Эндрю под свою футболку, положив её на шрамы, покрывающие торс. В качестве обещания, что он присмотрит за Кевином, но в основном в качестве подтверждения того, что он узнал про их связь. Он точно не знал, почему, но просто захотел, чтобы Эндрю был в курсе их одинаковых шрамов. Несколько часов спустя Эндрю сказал, что уже знал об этом, знал с самого первого дня. После их встречи, когда увидел на своём животе синяк в форме ракетки.

***

Нил часто перебирал в памяти события своего первого курса, обдумывая каждую сказанную фразу, каждый момент до того, как стало ясно, что Эндрю Миньярд — его родственная душа, пытаясь понять, где он ошибся, и коря себя за это. Он должен был предвидеть, что такое случится, должен был что-то предпринять ради Эндрю. Именно так, как сделал Эндрю, когда спас его, увидев синяки на своём лице после игры в Бингемтоне, выдавив ответы из Кевина и позвонив в ФБР, прежде чем Натан смог его убить. Вместо всего этого Нил просто покрыл кожу Эндрю шрамами, рубцами и ссадинами. — Выкладывай, — пробормотал Эндрю, не отрывая глаз от русской грамматики, над которой корпел. — Что? — Я сказал, выкладывай, у меня нет времени выяснять, что происходит в твоём маленьком мозгу, Джостен, просто скажи это. Нил повернулся на груди Эндрю так, чтобы можно было смотреть на него. Взгляд остановился на шрамах на лице Эндрю, круглых следах от ожогов на щеке, точном отражении его собственных. — Извини за шрамы, — наконец пробормотал он. — Не трать время на извинения насчёт того, что не можешь изменить. Нил закрыл глаза, подавляя ярость, начинающую закипать в нём каждый раз, когда Эндрю умалял значение своей травмы. Он сделал глубокий вдох. — Знаю, но... У меня насчитывается едва ли дюжина твоих шрамов, а у тебя — сотни моих. Все уродливые, сморщенные и плохо зажившие. Когда я был маленьким, мне казалось это забавным, но чем больше шрамов у меня появлялось, тем тяжелее было. И тогда я увидел... — Нил сглотнул. — Когда я впервые увидел твои шрамы, мне показалось, что я... порчу твою жизнь. У тебя было достаточно собственных шрамов, тебе не нужны были мои, ты не просил о моих, это было неправильно, нечестно. Я оставлял тебе свои шрамы, я отмечал тебя без твоего согласия. И мне жаль. Нил накручивал себя, он понимал это. Он нёс какую-то бессмыслицу. Ногти Эндрю впились в его бедро, заставив распахнуть глаза и уставиться прямо в два медовых омута, хмуро смотревших на него сверху вниз. — Теперь слушай внимательно, потому что я не собираюсь это повторять, — Эндрю дождался лёгкого кивка, прежде чем продолжить. — Это было приятно. Они были приятными, твои шрамы. Они были моими. Их наличие на моей коже было доказательством твоего существования. Твои шрамы были тем единственным, что нельзя было у меня отнять, они были моими и ничьими больше. Я цеплялся за них. Даже не думай сожалеть о них. Если бы Нил мог заплакать, он бы это сделал, но он даже не помнил как, поэтому просто повернулся, выхватил русскую грамматику из рук Эндрю и положил её на пол. Глаза Эндрю следили за каждым его движением, брови слегка сошлись. Нил поглядел на него сверху вниз. Взъерошенные волосы, светлые ресницы, белые шрамы на лице, обветренные губы. Он упёрся руками по обе стороны от лица Эндрю, движения были неторопливыми, чтобы Эндрю мог остановить его, если захочет. Он оседлал его бёдра и приподнялся так, что лицо нависло над лицом его парня. Соулмейт. Нил несколько секунд поддерживал зрительный контакт, надеясь, что Эндрю сможет прочесть в его глазах благодарность, доверие и любовь. Он обхватил его лицо ладонями и провёл большим пальцем по круглым ожогам на щеке. Он ненавидел тот факт, что у Эндрю были его шрамы, но они также успокаивали. И тогда Нил опустил голову, прижался губами к шее Эндрю, провел носом по коже и начал слегка посасывать изгиб между шеей и плечом. Он делал это медленно, мучительно медленно, оставляя засос. Прекрасно понимая, что Эндрю может без проблем опустить глаза и увидеть, как на шее Нила появляется этот самый засос. Зная, что Эндрю наслаждается зрелищем, потому что Нил почувствовал, как его тело задрожало, а тёплая рука поднялась по его спине и обхватила шею. — Твой фетиш непривлекателен, — сказал он, но голос дрожал. Нил улыбнулся. — Тебе нравится.