Романс

— Какая же унылая херня, — Генри выдыхает сизый дым сигареты вверх, в серое небо, затянутое облаками. Последние дни лета, уже не так жарко, но все еще дико душно от еще не остывшей земли и приближающегося дождя. Они на заднем дворе его дома, в креслах, курят отцовские сигареты и пялятся бесцельно в небо. Редж еще не вернулся из того хрен пойми какого спец-лагеря, в который его сунули предки, Патрик где-то шляется по своим загадочным делам. Генри был фанатом этого чувака — невообразимая кровожадность и полное отсутствие эмпатии. Настоящий чертов психопат.

Остались только они.

      Генри Бауэрс, выдувший по меньшей мере шесть банок ворованного пива и сдыхающий от накатившей скуки. И Виктор, притихший, так же дымящий в небо и смотрящий как-то мечтательно. Кажется, как-то раз Генри краем глаза видел у него какой-то блокнот с каракулями. Даже спросил с этого доходяги за пидорские приколы, мол, рисовака что ли, или типа того? А тот натянул привычную маску, заулыбался, хохотнул, мол, ты че, чувак? Я бы никогда. Но Генри видел этого говноеда насквозь. Он видел, как Виктор нервно теребил свою зажигалку в кармане штанов цвета хаки, пока дружбаны щемили очередного молокососа. Он видел, как бегали эти серые глазки, когда они приступали к старому доброму ультра-насилию.

Вику не нравится то, чем все они занимаются. А Генри не нравятся такие сопляки.

      Но он прекрасно помнил, как лет пять назад, когда им было от силы лет по десять, они пришли за Виктором, чтобы потащить бродить на пустырь. Как оказалось потом, у блондиночки в тот день был чертов, мать его, день рождения. А друзья нашли Виктора окровавленным, бегающим по дому от собственной мамаши. Кажется, она словила белочку и, разглядев в сынишке зеленого черта, пыталась порубать его на маленьких зеленых чертят. В этой безумной бабище силы было немерено, во всяком случае для них — десятилеток. И пока Генри и Патрик пытались вырвать у нее из рук чертов топор, Редж оттаскивал рыдающего Виктора.       Они вместе прошли слишком дохрена, чтобы просто отмудохать и выкинуть его. Он был слишком верным щеночком, чтобы пинком выбросить его на мороз. Генри нравятся собаки. Он замучил с десяток кошек, которых отловил на улице, но псов любил. И этот конкретный щеночек ему тоже нравился. С необсохшим на губах молоком, ссыкливый, но верный. А еще, когда ему становилось страшно, Вик становился просто до тошного похожим на девчонку. Черт, не знай они друг друга так долго, Генри даже назвал бы такую девчонку симпатичной. И плевать, что сисек нет.       Генри качнул головой и проморгался, переводя взгляд на друга, что пускал безмятежно кольца из дыма, да пялился на них как на чертову Мону Лизу. На пьяную голову казалось, что он даже красивый. — Вставай. Пойдем пороемся на чердаке. Вдруг у папаши чего найдется, — Бауэрс поднимается, щелчком пальцев выбрасывает куда-то в сторону окурок и, подойдя ближе, хлопает Виктора по плечу. Он выглядит растерянным, неуверенным. — Уверен? В прошлый раз твой батя вышел из себя, когда мы.. — Вик поднимается, конечно, тоже выбрасывает окурок, шагает следом, конечно же. Он ведь послушный щеночек. Но внутри дрожит и сжимается неприятное, холодное, липкое ощущение от воспоминаний. Он вспоминает тот момент, тот день, когда они от нечего делать влезли в кабинет старшего Бауэрса. Генри тогда нашел его пистолет, а отец пошел именно тогда, когда оружие было не в тех руках. Им, шпане, прихвостням, ничего не было — только испепеляющий взгляд, велящий свалить к чертовой матери с глаз. Но Оскар, кажется, намеренно не дождался, пока они уйдут —  сразу перешел к наказанию. Он так орал, что уши закладывало, а от звуков ударов и душераздирающей тишины в ответ, сердце уходило в пятки.

На следующей неделе Неудачникам досталось больше обычного.

— Закрой варежку и пошли, — ни для кого не секрет — Генри Бауэрс не боится никого и ничего, нет того, что могло бы заставить его черствое сердце сжаться. Ничто и никто, кроме Оскара Бауэрса. Вик прекрасно понимал, откуда в Генри вся эта жестокость, ненависть, тяга к разрушению себя и окружающих. И боялся себе представить, что произошло с Оскаром в его жизни, раз теперь он поступал с собственным сыном _таким_ образом.       Их шаги по пустому дому отдаются эхом, старые половицы тихо поскрипывают под ногами, и парни уверенно шагают дальше. Вверх по лестнице, потянуть за шнур, спускающий лестницу на чердак. Вик не любит чердаки — там, обычно, темно, мрачно, пыльно и живут пауки вперемешку с кошмарами. Но он ползет следом за Генри, снова сглатывая и чувствуя, как кончики пальцев подрагивают от подступающей тревоги. Это не предчувствие чего-то кошмарного, но ощущение, заставляющее притихнуть еще больше. Когда тревога сдавливает горло, держать маску становится тяжелее. — Черт, хлама тут больше, чем я думал, — Генри довольно ухмыляется, оглядывая пыльные завалы коробок и мешков. Кажется, здесь в мелочах были истории целых поколений, живших в этом доме. И, пожалуй, это даже могло бы быть интересным. Клевым. Вик находит еще один шнурок под потолком и осторожно дергает. С характерным щелчком включается одинокая голая пыльная лампочка под самым сводом крыши. — Да уж. Точно что-то крутое должно найтись, — он привычно поддакивает, суя руки в карманы мешковатых штанов, оглядываясь по сторонам, вглядываясь в верхнюю в стопке фотографию. Кажется, там еще совсем молодой Оскар со своей женой, он в дешевом костюме, она в дешевом белом платье с худым букетом цветов, перетянутом бледно-розовой лентой. Еще молодые, счастливые. Свадебное фото еще до рождения Генри. Сложно представить, что уже через несколько лет эта милая леди бесследно исчезнет, оставив после себя только плачущую двухлетку, а этот счастливый парень превратит этого самого двухлетку в настоящего психопата. Вик поводит плечом неприязненно и краем глаза смотрит на то, как Генри открыл с трудом старый ветхий шкаф, да ковырялся в шмотках, которые там висели. — Чееееерт, ты погляди.. Мой папаша гребанный извращенец! — смеясь, Генри вытащил из шкафа черное короткое платье с пышной юбкой, белыми рюшами и белым фартуком. Чертово платье дом-работницы из какого-нибудь порнофильма. Прямо в их доме. Заботливо упакованное в полиэтиленовую упаковку, всю пыльную, не пропускающую грязь на это произведение фетишистского искусства. Генри тянет платье к другу, демонстрируя, и пьяный взгляд невольно сопоставляет два этих образа. Секси-горничная, и Виктор Крисс со своими большими, круглыми от страха, глазами. От чужого страха, ужаса, испуганного блеяния у Генри случался такой крепкий стояк, что хоть гвозди забивай. А этот щеночек боялся почти постоянно. Разве что прятал, обычно, хорошо. — На тебе бы смотрелось отлично, — губы тянутся в ухмылке, похабной, издевательской. — Пошел ты, Генри, — Виктор знает правила жизни в банде, он не показывает страха, неодобрения. Он только смеется над очевидной шуткой, издевкой, будто ничего в этом, блядь, такого нет. Но Бауэрс надвигается на него с уверенностью локомотива, будто по рельсам, без тормозов. — Не смешно, братан. Я ж не девчонка, чтобы платья таскать, —  он фыркает, морщится, отступает. — Надевай, Крисс, давай. Полюбуемся на красотку-Дейзи, — глаза Бауэрса недобро блеснули, когда свободной рукой он крепко вцепился в плечо Виктора. Тот замер, глядя на него, будто олень перед фурой. Он отступает на шаг, два. — НАДЕВАЙ, БЛЯТЬ! — вспышка гнева, яркая, испепеляющая. И Виктор вздрагивает, делая неосторожный шаг и заваливаясь на кучу хлама позади себя. Платье падает на него, будто приговор. Будто закрывающаяся крышка гроба, как земля сверху на эту же крышку.       Он поджимает губы, сжимает дрожащими, ледяными пальцами шуршащий полиэтилен, снова сглатывает. Он не был натуралом столько, сколько себя помнил. Но это — его страшный грязный секрет, о котором нельзя знать вообще никому, особенно Генри. Тому Генри, от которого все внутри дрожало и сжималось. И в то же время, порхало и трепетало, как у влюбленной девы из книжек. Влюблен ли в него Виктор? Он не уверен, но уверен в том, что та сила, которой постоянно красовался Бауэрс, заставляла, порой, содрогаться вовсе не в страхе — в благоговении.       Когда руки так сильно трясутся, ужасно сложно разобраться с одеждой. Особенно с молнией на спине платья. Особенно когда так и чувствуешь на себе раздраженный, выжидающий взгляд. Генри ненавидел ждать исполнения своих требований слишком долго. Но сейчас терпения ему хватило. И вот он.. Виктор Крисс, перепуганный до чертиков, стыдливо подтягивающий юбку так, чтобы хоть половину худющего бедра закрывала, смотрящий на свои ноги, обутые в любимые военные ботинки. Зашнуровывать их времени не было — Генри уже начинал постукивать носком своего ботинка. — Выглядишь, как девчонка, — насмешливо заключает он, насмотревшись на друга. Генри подходит ближе, грубо хватает Виктора за нижнюю челюсть, дергает, заставляя поднять голову. Он _хочет_ посмотреть в эти полные ужаса глаза. Он _хочет_ увидеть, как сильно ему страшно. Он _хочет_ почувствовать, как в собственных штанах становится чертовски тесно от этого зрелища, от запаха его страха. — Если не знать, так и не скажешь, что не девка, — он облизывает пересохшие губы, дергает Виктора на себя и целует прямо в губы. И это не тот поцелуй, о котором мечтают —  он жестокий, холодный, беспристрастный. Скудная прелюдия, прежде чем сильная ладонь без всяких зазрений совести сожмет ягодицу под юбкой. — Трусы снимай, лошпед. — Генри, погоди, ты пьян, — иногда это работает — сказать что-то, чтобы немного умерить его пыл. Вразумить, вернуть на землю. Но Виктор смотрел в глаза напротив, чувствуя, как все внутри сжимается и пылает от примеси страха и возбуждения. Так ли все это должно происходить, или все это не правильно? — Я тебя, суку, прирежу, ты понял? — его шепот — злой, хриплый, напряженный. И Генри хватает нескольких секунд, чтобы убрать руку с его задницы и достать отцовский нож. Несколько секунд, и вот холодное лезвие уже упирается в глотку самым острием. И, помня то, что Генри сделал с жирдяем новичком, Вик ни капли не сомневается —  река не дрогнет сделать надрез. — Снимай гребанные трусы, — шипит он с угрозой, не отпуская лица Крисса, но давая ему наклониться, чтобы справиться с собственным бельем.