Плач по Мустафе

«Meded meded bu cihânûn yıkıldı bir yanı

Celâlîleri aldı Mustafâ Han’ı…»

«Мустафа» — колокольным ударом пронеслось в голове. Стрелой отравленной пронзило грудную клетку, где едва ли ощутимо билось сердце. «Шехзаде» — мучительным стоном сорвалось с дрогнувших губ. Белоснежное и чистое на багряном и пёстром. В унисон воинственным янычарам, что слились для Ташлыджалы в единую массу, вторили могильные завывания ветра. О, Яхья, что ты увидел пред собой? Огромная пропасть разверзлась между ними: вероломно убитым шехзаде и его преданным слугой, псом, что лишился любимого хозяина. Земля обернулась раскалёнными углями, иначе отчего так тяжело даётся каждый шаг? Казалось, их с Мустафой разделяли километры, или время тоже остановилось, скорбя по убиенному? Всё ближе и ближе — всё больнее незримое лезвие оставляет на душе глубокие раны. Янычары бьют себя в грудь, будто каждый из них хотел вырвать собственное сердце и возложить его к бездыханному телу обожаемого наследника. Яхья кричит, надрывно и горько: «Шехзаде! Шехзаде!» Колени больно бьются о сырую землю, сбиваются в синяки подле расшитого полотна, на коем невинно распластан Мустафа, его Мустафа. Судорожно Ташлыджалы хватает хладные шершавые ладони, отчаянно припадает к ним губами, пытаясь ощутить былое тепло. Роняет голову на безмятежную широкую грудь, всё стараясь услышать биение где-то под белоснежном кафтаном. И шепчет, зовёт, умоляет. Сколько за свою жизнь Яхья видел смертей. Сколько раз на собственных плечах нёс тяжело раненых сослуживцев, хоронил товарищей. Он видел, как убивают, убивал, сотни раз умирал сам. Запах обагрённой плоти и пороха стал ему, тогда ещё мальчишке, родным. И Ташлыджалы отучил себя плакать, проливать слёзы за кровь, ибо ничто не вдохнёт жизнь в холодный труп. Сейчас слёзы хлынули нескончаемым потоком, словно веками копясь в недрах души. Хрусталём капли стремительно катились по щекам, падали на иссохший родник губ, омывали лик, некогда наполненный жизнью и светом, слово пытались избавить его от пятен грехов османского рода, кровавой династии. Яхья был готов отрезать себе язык, лишь бы прекратить безостановочно повторять: «Шехзаде, шехзаде, ради Аллаха, откройте глаза». Готов был вырвать собственные глазные яблоки, лишь бы не видеть умиротворённое каменное лицо Мустафы и алеющие следы удавки на крепкой шее. Готов был вонзить в собственные уши горящие шпаги, лишь бы не слышать воинственной скорби солдат и охрипшие крики шехзаде Джихангира: «Отец! Отец! Ты солгал мне! Ты солгал! Ты убил невиновного!» Вернуться, вернуться бы в час, когда совершили над шехзаде сие бесчестие. Яхья не медлил бы, пусть силой, но не пустил бы к шатру Падишаха. Иль кинулся бы вслед за Мустафой, закрыл бы собой от бездушных палачей и гнева султана, всю боль бы на себя принял, будь она хоть в тысячи раз сильнее. Или умереть прямо сейчас. На груди у шехзаде, слившись душами. Безвинный, благородный Мустафа, думал Яхья, трепетно складывая ладони для намаза. Всевышний прибрал тебя к своим рукам. Лопатки твои сложились в крылья ангела, вознесись же к Небесам. В бесчестье толпа палачей, подобно своре гиен, накинулись, запятнали честь и доброе имя, но правда всегда за Аллахом. О, Аллах, любимых своих рабов забрать возжелал раньше всех остальных. Мученика избавил от грязи мирской. Да покараешь мучителей его. Рустем мерзко кривит лицо. Уста его расплываются во лже и коварстве. Паучьи лапы нервозно сцеплены в замок, а сколько им ещё плести сети интриг? Паша, проклят чин твой — знай это. Пируй на костях, пей кровь из златых чаш вместе с подобными тебе изуверам, пока можешь. Всем по заслугам Всевышний воздаст, злодеяния прощать не будет, не надейся. Упиваясь своей властью, считая её безграничной, взмыл ты высоко, дотянуться пытаешься до того, что тебе никогда прежде не было предназначено. Ой как больно падать тебе будет, Рустем. Упадёшь, обернувшись той же грудой костей, на коей плясать и праздновать тебе хотелось. Сейчас визирь торжествует. Яхья каждой клеточкой тела чувствует в нём победоносное ликование. Но в этих глазёнках, крысиных пуговках различимо и кое-что ещё — страх. Не настолько потеряв совесть и чувства, Рустем чувствовал страх. За свою трижды проклятую жизнь, голову и гнилую душу. Слушай, Великий визирь, слушай всех тех солдат, что собрались вокруг шатров. Все они — твоя западня, твоя погибель. Все они хотят видеть твою башку, насаженную на кол. И сердце твоё, если такое ещё имеется. Бойся, Рустем, молись и умоляй султана о защите. Но и ему ты будешь не нужен. Ташлыджалы не теряет лица пред визирем, смотрит в душу, арктическим холодом обдавая нутро. Ты, паша, поручил ему быть вестником смерти. Глумишься, ждёшь, когда и остальных преданных соратников шехзаде уберут с твоего пути. Но спасёт ли это кого-то из вас от кары небесной?

***

Амасья опустела, затихла. В скорбном плаче умирают остальные звуки. Жизнь замирает. Да и нужна ли Ташлыджалы жизнь, где не было его шехзаде? Яхья поклялся перед госпожой-матерью Махидевран, перед Аллахом, перед самим Мустафой, что защитит наследника от любой невзгоды и опасности. Убережёт, поможет. Он не смог. Он не сдержал клятву. Не смог спасти того, кого так нежно возлюбил. Оставшись в холодном и безжизненном дворце, где спутником становилось лишь одиночество, поэт ходил по до боли знакомым коридорам, заходил в комнаты, где точно некому было появиться, думал, молился, вспоминал.

***

— Присядь, Яхья. — в отблеске пламени свечи глаза молодого шехзаде казались совсем тёмными, с ярким трепещущим всполохом. Ташлыджалы на мгновение переводил взгляд, тут же опуская. Не смел головы поднять, покрывался по-юношески очаровательным румянцем на щеках. И молчит, слыша бархатную и добрую усмешку со стороны. — Не стесняйся. — и Яхье не оставалось ничего, кроме как смущённо улыбнуться, опустить колени на подушки и покорно сложить руки, сплетая пальцы. Их история долгая, насыщенная. И оба они бережно дополняли её всё новыми страницами. Яхья помнил всё: как он привязался к шехзаде, как любил, как плакал по нему. Ради Мустафы он готов был пойти на всё: отказался от их с Михримах ветреной влюблённости, проливал кровь, был рядом. Надеяться, да даже думать о наследнике так, как о нём думал обречённый поэт, не имел права никто. Но ведь в помыслах этих и не было пошлости! Не было мерзости и разврата, лишь чистая и невинная любовь, коей Ташлыджалы не смел обременять шехзаде. Ни единого лишнего движения, ни единого двусмысленного и смущающего слова, ни повода для догадок. Но вот Мустафа, сам того не ведуя, вгонял в краску, смущал, терзал и так измученное сердце. И это было невыносимо. Яхья помнил их вечера, долгие и тёплые, когда наследник звал его в свои покои и просил почитать ему стихи. Под шум ветра и листвы за окном, под расслабленный голос своего слуги и друга, Мустафа отпускал былое дневное раздражение и тяжкие мысли, засыпал, подобно ребёнку. А Ташлыджалы этому умилялся. Поэт проводил со спящим шехзаде ещё какое-то время, бережно укрывал одеялом и только потом тихо-тихо покидал комнату.

***

Яхья закрывает ладонями лицо и беспомощно глухо кричит. Никто не услышит, никто не придёт. Всё кончено. Всевышний не только жизнь Мустафы забрал, он и по частичкам отнимает душу у поэта. Обрезает ниточку, держащую несчастного Ташлыджалы в этом проклятом мире, душа чувством вины. Ведь это он не защитил своего шеззаде, не уберёг, как некогда клялся. «Шехзаде, шехзаде… Мустафа. Зачем ты оставил нас, зачем бросил на произвол судьбы. Милый мой шехзаде, возлюбленный мой, прости меня. Прости за то, что не спас тебя от мирской грязи и паутины интриг, прости за греховные и нежные чувства, прости за слабость и боль» И боль эта выливается в строки, смешивается с пеплом, слезами и кровью. Прочтут ли это когда-нибудь, залечит ли чьи-нибудь раны — Ташлыджалы подумает об этом позже. Его стихи, его боль и чувства. Этого уж точно никто не отнимет. Даже Падишах, султан Сулейман.

***

Кровью и горем залита земля Османская. Султан приезжает в замершую Амасью. Ташлыджалы едва ли заставляет себя склонить голову перед Сулейманом. Едва ли сдерживает дрожь губ. Яхья знает — скоро и за ним придут, скоро и его час настанет. Кто оставит в живых самого близкого покойному шехзаде соратника и друга? Зал Махмуд сказал примерно то же самое, вот только за это получил плевок в своё омерзительное лицо. Но ненависть к этому паршивому псу не отменяет факта, что своей смерти поэт ждёт. Возможно, даже желает. Султан без внимания его не оставит, прямо сейчас Сулейман, должно быть, разворачивает его послание, учтиво осталенное в пустующих покоях. И вызывает к себе. — Ты написал эти стихи? — Сулейман окидывает взглядом лист, где кое-где можно было заметить высохшие капли слёз. Написал, хах! Ташлыджалы гордо поднял голову: он не писал, он выцарапывал слова саблей и кровью. Его крик, его молитва, его душа — всё это запечатано на этом куске бумаги и в сердце каждого, кто был предан преданному Мустафе. — Я не знаю, прочтёт ли это кто-нибудь, — Хрипло начал Яхья, бесстрастно взирая на повелителя. — Залечит ли это чьи-нибудь раны, сгладит ли горе. Моих сил хватило лишь на это. — Действительно, до сегодняшнего дня Яхья и человеком-то себя не чувствовал. Не ел, не спал, он писал стихи и обращался с мольбами к Всевышнему. Он уже не на земле, он где-то между мирами, истощённый и обессиленный. — Я приму любое ваше решение, повелитель. Я не смог умереть как воин, хотя бы умру, как поэт. Сулейман, Сулейман. Мудрые глаза твои заволокла пелена. Ты позволил интригам и козням погубить родную кровь. Так пойми же, что не предателя ты убил, а соперника. Соперника убрал. — Эти стихи прекрасны. Возможно, в этом твоё призвание. — Вдруг вымолвил султан, глазами пробегаясь по строкам, перечитывая. — Я не знаю, когда твою жизнь заберёт Всевышний, но умрёшь ты как поэт. Пока я жив, никто не смеет осудить тебя за это произведение, никто не накажет. Знал бы Сулейман, что значит наказание для Яхьи. Жить в мире, где нет шехзаде Мустафы, жить в абсолютно опустевшем и огрубевшем для него мире. — А теперь уходи. И не попадайся мне на глаза больше. И Ташлыджалы уйдёт. Уйдёт с прямой осанкой и несломленным взглядом. Уйдёт, потому что повелитель, отняв всё, решил оставить ему телесную оболочку. И его перо.