Первозданные воды сияющей Бездны

Глаза у Итэра потемнели так сильно, что Кэйа сначала пугается, увидев их в темноте. Страх, конечно, проходит мгновенно — ужас остаётся в душе.  — Когда-нибудь я привыкну, что в Мондшадте теперь есть тот, кто рискует без спроса забираться ко мне через окно, — шутит Кэйа, скрывая предательскую дрожь в сумерках собственной комнаты. Пока не зажигает огни. Вот только Итэр всё так же сидит неподвижно, смотрит куда-то мимо, и в глазах его, обычно солнечно-звёздных, отражается мерцание Бездны. Или того, что за ней. Кэйа давно привык к его оговоркам, к странным жестам и почти откровениям. Ни о чём не спрашивает, только собирает их подобно мельчайшим семенам ветряной астры. Складывает в памяти — не может не отправлять в горнило печи, которая зовётся слишком живым разумом. Может быть, хотел бы не отправлять.  Замерев на мгновение — грозы и молнии, Кэйа ведь совсем не умеет быть чьим-то искренним утешением — капитан ушедшей в поход кавалерии делает первый шаг. Ступает неслышно по коврам, привезённым в Мондштадт из Сумеру — игнорирует то, как ледяная корка сжимает непривычно-неспокойное сердце.  — Звё... Итэр? — нежное обращение кажется неуместным настолько, что не получается его произнести. Глаза в темноте мерцают зазвёздными у́глями, не смотрят — но взгляд холодит до костей. Кэйа ёжится — хорошо, что некому этого видеть — но всё-таки опускается на диван рядом с человеком — человеком ли? — который в своих мыслях ушёл так далеко, что оказался не здесь. — Путешественник?  И всё равно нет ответа.  Только доносится аромат жаркого солнца, вина и свежего ветра — и нельзя не заметить, что камень в серьге Итэра светится, как самое ясное небо в безоблачный день. ...Барбатос помилуй, Анемо? Ох, камни и стужа, что же случилось в Фонтейне? И... почему он вернулся так быстро? Не позвал, не написал, а просто... вломился. И сидит теперь, подобно статуям из Ли Юэ. — Любовь моя? — Осторожно касаясь плеча, Кэйа невольно думает, а не покарают ли его за подобное безрассудство, но Итэр только вздрагивает, просыпаясь. Невидимая ледяная крошка с почти реальным звоном осыпается на пол. — Кэйа? — Теперь настаёт черёд пугаться для Итэра. Он моргает, а когда открывает глаза, в них — только янтарь, подёрнутый патиной.  Кэйа почти шумно вдыхает, чувствуя, как рассыпаются медные обручи страха. — Ты ждал кого-то другого? Это — моя комната, знаешь ли.  — Я... — Итэр зарывается пальцами в волосы, будто отчаянно пытается вспомнить. Лунный свет падает на лицо. Выделяет кошмарные синяки под глазами. — Как давно ты не спал?  — Я... Давно?  Ох. — Где ты оставил Паймон?  — Я... В «Доле ангелов»? Или в «Хорошем охотнике»? В общем, там друзья и достаточно моры. — Неважно. Сойдёт.  — Кэйа...  За поцелуем Итэр тянется так отчаянно, будто верит, что Кэйа сейчас пропадёт. Только Кэйа никуда не пропадает: целует и обнимает, гладит задеревеневшее тело по спине и плечам. Хочет понять, отчего второе — настоящее — солнце этого мира настолько страдает. Кажется, проходит вечность, столетия — Кэйа бы легко в это поверил, если бы не был подвержен старению. Если бы не часы на стене — игрушка, заказанная Джинн из Фонтейна — и их бой, обозначающий полночь.  Итэр, согревшийся и обмякший было, подпрыгивает. Вырывается из объятий, замирает посреди комнаты — чужеземный меч блестит в лунном свете золотой гардой, лезвие отливает фиолетовым. Бездной? Часы продолжают бить, Итэр не сводит взгляда со стрелок. И до самого последнего удара Кэйа боится пошевелиться. Чувствует за всем этим что-то ужасающе страшное, но не может спросить.  Когда Итэр поворачивается, в глазах у него отражается собственный меч.  И что-то ещё, очень... древнее? — Извини, я ещё не привык, что вернулся.  — Ты правда у меня в спальне. До Фонтейна отсюда добираться пару недель.  — И правда, в Мондштадте, — повторяет Итэр, вкладывая меч в ножны. Тут же отстёгивает их, роняет на пол.  Кэйа снова может дышать. И улыбаться. — Одуванчиков или оладьев не предложу, но есть вино.  — Из одуванчиков? — Итэр смеётся, Кэйа фыркает. — Обижаешь! Я тебя ждал, так что утащил с винокурни самое лучшее.  *** Кэйе очень нравится поить Путешественника вином. Или другим алкоголем — какой подвернётся. Это только их тайна, когда-то — самые первые искры доверия. Кто бы ещё поверил два с лишним года назад, что этот солнечный мальчик — сто раз как совершеннолетний?  Это только их тайна, потому что только так Итэр отпускает вечную молодость, вечную радость. Может быть уставшим, расстроенным, страстным, злым, любящим, недовольным... Собой может быть. И не скрывать, насколько эти мгновения ценит. Кэйе очень нравится смотреть, как пальцы, привыкшие к мечу и тяжёлой работе, нежно обнимают кубок или бутылку, как от вина розовеют щёки и губы, а в золоте глаз отражается солнце и мёд. Как смягчается маска, будто отлитая из белого железа.  Как его Итэр становится человечнее. — О чём ты задумался? — О том, какой ты прекрасный. — Кэйа улыбается, больше чувствуя, чем различая в темноте румянец на щеках. Сцеловывает его, спускается губами на шею, забирается пальцами под броню. Привычно пытается перевести долгожданную встречу в горизонтальную плоскость, хотя сам этого не то чтобы хочет. Не сейчас.  Но думает, что это нужно Итэру.  Однако... шершавые пальцы касаются губ, заставляют отвести голову. Кэйа поднимает взгляд — разом ощущает весь возраст своего вечно юного солнца. — Тебе же тоже это сейчас кажется лишним, — мягко улыбается Итэр. Всё понимает. — Сегодня... Давай сегодня просто допьём вино и ляжем спать? А утром я...  Он замолкает, будто потеряв мысль. Будто растратив все силы, а, может, решимость.  Только крутит в пальцах пёрышки на синей косе.  — Вот завтра и расскажешь, что «ты», — приходит на помощь Кэйа, наполняя кубки вином. Чувствует в сердце подозрительно-острый укол. — Только если ты не собрался исчезнуть без предупреждения.  Итэр мрачнеет, в золотых глазах — гнилое болото.  — Не собрался. И не исчезну... Надеюсь, — глухо говорит он и залпом опустошает кубок.  Кэйа тут же наполняет его, и вторая бутылка показывает дно.  — Вот и хорошо.  Броня Путешественника вперемешку с собственной падает на пол. Помогая раздеваться друг другу, они молчат: выучили уже, что нужно и как. И только одного Кэйа ждёт с замирающим сердцем.  Когда одежды не остаётся, Итэр касается пальцами повязки на правом глазу. Получает привычный отказ — солнечно улыбается.  Хоть что-то не поменялось.  Надолго ли? — Завтра утром я уйду, чтобы кое-что организовать, — устало предупреждает Итэр, устроившись под одеялом. Головой лежит на плече и обнимает крепко-крепко. Похоже, пока раздевался, принял-таки решение. — Вернусь к вечеру. Приготовь бутылку хорошего вина и пару бутылок самой свежей и чистой воды. — Мне освободить несколько дней?  Итэр вздрагивает, машинально касается напитанной Анемо серёжки. Кусает губу. — Ничего не скажу. — Не доверяет, но не Кэйе, а кому-то... другому? — И ты ничего и никому... — ...не скажу. *** Черепица краснеет в лучах заходящего солнца, розовеют крылья неутомимых мельниц, Кэйа ждёт Итэра на крыше Ордо Фавониус. Отчего-то думает, что отблески  закатных лучей на стёклах не напоминают больше сияние моры — скорее, сверкание чешуи рыб. Пальцы, холодные и нервные, сжимают ещё тёплый камень — видит небо, капитан без кавалерии пытается выглядеть невозмутимым.  Безбожно проигрывает, когда слышит шелест планерных крыльев. Оборачивается, хочет пошутить, что Итэр опять спустился с небес. Молчит, потому что глаза у Итэра темнее безлунной ночи, а палец в уставшей от странствий перчатке касается губ.  Так же молча подбирает сумку с бутылками и ныряет в протянутый чайник.  И только оказавшись внутри — в объятиях своего отстранённо-спокойного солнца, — чувствует запах солёной воды, водорослей и свежего бриза. Сырости, дождя, старой бронзы и Бездна знает чего ещё... В темноте искусственной ночи замечает яркий, совсем не ветреный синий в серёжке.  Чувствует уверенность и спокойствие, с которым Итэр несёт в себе Гидро. — Ни о чём не спрашивай пока. Подожди здесь, никуда не ходи.  Сухие губы касаются щеки, и, прежде чем Кэйа успевает что-то сказать, Путешественник исчезает. Оставляет наедине с опустевшим творением адептов — с иллюзорной мондштадской ночью и потухшим костром.  Кэйа опускает сумку — сам опускается на траву, вслушивается в шорох листвы и шелест придуманных волн. Доверяет своему звёздному ветру. Чует приближение тайны, такой кошмарной, что и вообразить не... Звук шагов по песку — незнакомых-широких-тяжёлых, — заставляет вскочить, схватиться за рукоять меча... Незнакомец остаётся невозмутимым как озеро в штиль. Даже трость в руках почти неподвижна. — Приношу свои извинения. Я решил воспользоваться возможностью и прогуляться, пока есть время, но не подумал, что здесь может быть кто-то ещё. Не хотел вас пугать.  Хочется нервно смеяться, но вместо этого Кэйа выпускает меч натягивает на лицо улыбку. Ту самую, в которой только тень насмешки. Размышляет, стоит ли представляться. — Ну что вы. Чтобы меня испугать, нужно намного больше.  — В таком случае, я рад, что не доставил вам неудобств.  Повисает молчание — кому другому оно бы показалось неловким, но Кэйе плевать. Продолжает разговор он только потому, что чувствует что-то важное. — У вас здесь назначена встреча?  — Можно и так сказать. — Уголки губ незнакомца еле заметно приподнимаются, и это первая эмоция, которую он себе позволяет. — Как и у вас. Но не со мной и не здесь.  Снова. Снова это ощущение, что собеседник гораздо старше, чем кажется. Что он знает нечто такое, от чего мироздание может пошатнуться и рухнуть. И ещё что-то знает и о самом Кэйе. Впервые за годы капитан Ордо Фавониус не может подобрать слов в разговоре с кем-то, кроме Итэра — просто не понимает, как о таком спрашивать. И он стоит как болван, пялится на эту предположительно древность. — Каждый раз, когда я посещаю переносной дом нашего общего друга, я думаю о том, что стоило бы отправиться Мондштадт лично. Вы ведь оттуда? — Незнакомец смотрит так пристально, что ответить простым «да» и спрятать часть правды почти невозможно.  И глаза у него совсем не человеческие.  — Вроде того, — бормочет Кэйа и уже жалеет о встрече. — Понятно, — собеседник вторит какой-то своей мысли.  И, слава всем ветрам, не успевает задать новый вопрос. Потому что в чайнике появляется Итэр: вываливается из пустоты куда более весёлый, чем раньше. Удивлённо вскидывает брови, углядев две фигуры вместо одной. И только кивает Кэйе, обращается совсем не к нему. — Решили прогуляться, месье?  — Скоротать ожидание прогулкой никогда не помешает. Не думал, что встречу здесь вашего друга. Приношу свои извинения, если мои действия были чересчур своевольными. — Ничуть.  Кэйа чувствует себя лишним. Итэр ростом незнакомцу едва ли по плечи, но сразу видно, что оба — почти одного куста ягоды и равнозначно далеки от людей.  И этот взгляд.  Неизвестный гость смотрит на Итэра не как на мальчишку — как на равного. Будто действительно так считает — или очень хорошо притворяется. — В таком случае, могу только пожелать вам полезного вечера.  — Благодарю. — Итэр склоняет голову, и глаза его блестят озорством. Он подхватывает с земли сумку и по-простецки вручает её незнакомцу. — Это вам. Маленький сувенир для хорошего вечера. А нам пора. И, ветра побери, с дорожной сумкой, в которой гремят бутылки, этот аристократ выглядит так забавно, что не пошутить невозможно. Кэйа не успевает: пальцы в мягкой от сотен странствий перчатке смыкаются на запястье, и его вместе с Итэром тянет из чайника.  Выбрасывает совсем не на крышу Ордо Фавониус. — Как...? — только и может выдавить Кэйа, упираясь взглядом в тёмную бронзу и камень. Крутит головой, но видит только круглые стены, лестницу, ящики... Не Мондштадт, не чайник, не миражи...  — Помнишь, ты спрашивал, как у меня получается так быстро передвигаться?  От Итэра веет теперь солнечным жаром, он почти светится — сбросил с плеч минимум половину забот. Жаль, что это вряд ли надолго.  — Мне всё ещё любопытно. — Обелиск на крыше Ордо Фавониус помнишь?  — Помню. И не только на крыше Ордо Фавониус. — Я могу перемещаться от одного к другому, — Итэр говорит совсем просто, будто о новом блюде рассказывает, а не выдаёт тайну. — А если возьму с собой чайник, то могу перенести всё, что внутри.  Кэйе становится жутко. Откровенность, непривычная и такая будничная, пугает чуть ли не больше секретов, морозящих шёпотом Бездны. Давит не хуже этих странных пропахших сыростью стен. Ужасает тем, что это только начало.  — Так мы не... — Мы в Фонтейне. Крепость Меропид, если точнее. Пойдём. Не будем задерживаться, время торопит не только нас. — Итэр бросает чайник болтаться в воздухе и поднимается по лестнице. Кэйа на ногах ледяных и таких неустойчивых, идёт следом. Надеется, что на втором этаже станет легче... Не становится.  Тихий скрежет вентилятора, неверный свет, снова стены. Волчий герб, размерами и тяжестью соперничающий с рельефами Вольфендома.  ...потрясающий аромат чая. Насыщенный, терпкий, перебивающий ржавую сырость. — Я уж думал, тебя по дороге крабы сожрали. Или что ты потонул в бюрократическом море, пока забирал Нёвиллета.  Хозяин гигантского кабинета — сразу понятно, что именно хозяин и именно кабинета — подпирает задницей стол и скалится. Тонкая фарфоровая чашечка в его руках почему-то выглядит органично.  Имя, названное им, кажется смутно знакомым. — Уж извините, ваша светлость, не вам между телепортами бегать. Тут второй этаж, там крыша, во дворце, как ты сам выразился, море бюрократов и бюрократии.  — Ты сам сказал, что лучше не рисковать с переносом. — «Светлость» разводит руками. — Хочешь, компенсирую бесплатным обедом?  Вот теперь Кэйа чувствует себя и д и о т о м. Потому что ни хиличурла не понимает, потому что эти двое перешучиваются как заговорщики — потому что второй незнакомец за вечер знает невыносимо больше, чем тот, кому Итэр признавался в любви.  И тоже не обманывается внешностью и возрастом Путешественника.  — Да ты уже. — Итэр машет рукой и по-свойски падает на диван.  — Представить нас не хочешь? — Хозяин кабинета разливает чай, будто даже не допуская мысли, что кто-то захочет отказаться. — Точно! — Итэр бьёт себя по лбу. — Обычно за знакомства отвечает Паймон, и я... Кхм, да. Это Ризли, самый ужасающий герцог в Фонтейне. А это Кэйа, правая рука и левый глаз действующего магистра в Мондштадте.  Фырканье у Кэйи и этого Ризли выходит на диво синхронным. Настолько, что можно, наконец, отойти от лестницы и тоже подпереть задницей стол. Даже принять чашку с чаем можно. И представиться нормально, конечно же. — Отчасти коллеги, значит, — щурится Ризли, когда заканчивается раунд приветствий. Глаза его на мгновение вспыхивают льдом, выдавая стихийное зрение, а губы растягиваются в похабной ухмылке. — И теперь я понимаю, откуда в нашем друге, не владеющем Крио, столько этой энергии.  — Ризли! — Итэр возмущённо вспыхивает, и, ветер и звёзды, Кэйе нравится видеть его таким. Живым. — Тебе не пора? Я оставил его милости две бутылки, но ты же понимаешь.  «Нёвиллет» и «его милость» складываются в Верховного Судью Фонтейна.  Что вообще происходит? — Понимаю. — Герцог поднимает руки, словно собираясь сдаваться, и отклеивается от стола. — Да и горячие источники себя сами не выплескают. Двери я запер. Весь чай в твоём распоряжении. Подмигнув, Ризли уходит вниз, к оставленному чайнику, а Кэйа чувствует себя хуже, чем новобранцы Ордо Фавониус. Не может отделаться от мысли, что ему только что специально показали ещё одну тайну. *** Молчание, повисшее в кабинете, нужно не Кэйе, но Итэру. Смутное беспокойство распространяется от него, тянет щупальца, не даёт вздохнуть полной грудью. Манит новыми тайнами. Кэйа просто сидит на диване и смотрит, как Путешественник просто и буднично заваривает чай в изящном фонтейнском сервизе.  Когда чашки пустеют наполовину, а сомнений чувствуется всё меньше, понимает: пора говорить. — Ты уверен, что стоит всё это... — Уверен, — Итэр перебивает, будто бьёт наотмашь мечом. — Жалею, что не рассказал всего раньше, но я... Только здесь я уверен, что это будет безопасно. Скорее всего. Если ты сможешь потом не выдать того, что узнаешь. Даже наедине со мной и с самим собой. — Я всю жизнь не выдаю того, что о себе знаю, — слишком бодро отзывается Кэйа, и даже самому это кажется жалкой бравадой.  Итэр, правда, кивает и верит. Молчит, собираясь с мыслями, но капитан Ордо Фавониус не упускает деталей. Не может.  — Почему именно это место? Почему в крепости Меропид так безопасно? Это же тюрьма, верно? Итэр поднимает светлый, совершенно неземной взгляд. И выдыхает вместе со словами солнечный ветер и звёздную пыль. — Тюрьма. Подводная. В водах, которые принадлежат тому, у кого прав и власти больше, чем у Архонтов. А в этом кабинете сейчас отключены все следящие устройства. — Рука, с которой Путешественник неизвестно когда снял перчатку, указывает на вентилятор под потолком. — И ветер здесь искусственный, даже он нас не сможет услышать. Мы под защитой Гидро-дракона. Настоящего хозяина Фонтейна и его вод. — А как же... Фокалорс? Итэр мрачнеет. Темнота беззвёздной ночи отражается в его личной Бездне.  — Нет больше Гидро Архонта. И не будет, — слишком резко огрызается он.  И от звуков его голоса будто осыпается, замирает реальность. Останавливается вентилятор под потолком, все звуки отступают на второй план — остаются только зазвёздно-солнечные глаза вечно юного странника. — Извини, я... Слишком тяжело. — Итэр трёт лоб, Кэйа опасливо двигается ближе. Мир кажется спелым яблоком, повисшим на тоненькой ветке: вот-вот упадёт. — Я здесь для тебя. — Знаю. И от этого не легче. Я знаю цену всему... Кстати. Я совсем забыл про... Повторяй за мной, меня в Ирминсуле не видно, но ты... Просто повторяй, хорошо? — Хорошо. — Путешественник верит в благоразумие смотрящего и просит остановиться здесь, не смотреть дальше. Верит, но напоминает, что обладает тем, что может пошатнуть мироздание.  Кэйа повторяет — и с каждым словом по хребту ползёт ледяная чешуя ужаса. То, что звучит сейчас в запертом, скрытом от всего Тейвата кабинете, кажется непозволительным. Неправильным, ужасно кощунственным. Так нельзя, так не... Кэйа всё равно повторяет. Верит своему Итэру.  В руку ложится что-то прохладное. Больше всего напоминает чешуйку вишапа, только очень большую.  — Никогда не теряй, — глухо просит Итэр, и в его голосе — весь страх и вся боль его долгой жизни. — Мы не знаем, защитит ли полостью, но... Не теряй, хорошо? Кэйа смотрит в глаза, золотые как смола — блестящие намёком на слёзы. Кивает.  — Что... что это?  — Чешуйка Гидро-дракона. Может быть, спрячет от Небесного Порядка. Может, не спрячет. Мы точно не знаем.  Откровенность переполняет, переливается через край — Кэйа сжимает в руке чешуйку Гидро-дракона. В ладонь впиваются острые грани, напоминая о том, что всё это — не сон. Но верить этому — так неправильно и невозможно, что кружится голова. Сердце заходится в бешеном, паническом ритме, Кэйа жмурится, мотает головой, вываливаясь из этой замёрзшей реальности, падая из неё вместе с осколками стен и тусклых светильников... На плечи ложатся тяжёлые, не юношеские совсем руки. Обветренные искусанные губы касаются губ.  Кэйа открывает глаза и видит перед собой Итэра — солнечный ветер и вечные звёзды — и может, наконец, вдохнуть полной грудью.  — Любовь моя?  — Всё хорошо. Итэр ещё немного вглядывается в глаза, держит за плечи, видит и чувствует больше, чем говорит — отстраняется.  — Хорошо. Прости за это. Не думал, что будет так сложно. С Ризли было проще. Может быть, потому что он... — Итэр трёт висок, прячет за этим жестом ещё одну тайну.  Настаивать невозможно, да и вообще кажется, что хватит на сегодня тайн, но Кэйа берёт в руки тонкую чашку и смотрит на свет сквозь полупрозрачный фарфор. Пьёт чай, пока Итэр рассказывает. Крутит в руке согревшуюся чешуйку — и слушает, слушает, слушает... А мурашки поднимаются по ногам и спине. Душат шею кошмаром, опасным, как Первозданное море.  Кэйа заранее знает, на чью сторону встанет. Знает — но с каждой новой правдой только укрепляется в своём мнении.  И слушает, слушает, слушает. Бесконечно слушает, пока чай не остывает окончательно. А когда Итэр — власть над миром и непреклонные звёзды — заканчивает, задаёт всего один вопрос: — Ты поэтому просил запомнить, что хиличурлы никогда не должны снимать маску? И голос капитана гвардии Четвёртого Сошедшего звенит от убийственно-холодного льда.