Непоправимое

Сережа медленно выдыхает, опускается на кровать и упирается взглядом в балдахин. Голова тяжелая и раскалывается. Он не помнит, когда последний раз нормально спал. На грани сна и реальности постоянно мерещатся кошмары, а во время бодрствования в голове мешанина из кучи мыслей — и непонятно, какие его собственные, а какие любезно подкинул Огнепоклонник. Сережа устал, и нет смысла это скрывать. Первые месяцы он пытался, но чем дольше Огнепоклонник хозяйничал в его голове, тем глубже проникал в сознание. Сережа мог сколько угодно контролировать свои мысли, когда ощущал чужое присутствие, но Огнепоклонник все равно периодически потрошил его память, копался во всех уголках, выуживал абсолютно любое воспоминание. Иногда удавалось сосредоточиться и закрыть что-то конкретное, вот только смысла в этом особо не было: рано или поздно концентрация терялась, и Огнепоклонник добирался до желаемого. Эта зараза дотянется до любой мысли или воспоминания, будет знать все то, что известно Сереже. Тогда в чем смысл делать хорошую мину при плохой игре? Сережа перестал притворяться, что не скучает по Олегу или что не пытается отыскать Огнепоклонника. Плохо ли ему из-за того, что собственный разум снова подводит, а единственному человеку, с которым Сережа чувствует себя в безопасности, нельзя быть рядом? Да. Страшно ли ему, потому что непонятное существо копошится в его голове, перебирает самое ценное — будто роется в коробке барахла с чердака? Да. Хочет ли он любыми способами добраться до этой твари и заставить поплатиться? Черт возьми, да. Огнепоклонник пожалеет, что связался с ним. — Нет, — отрезал Олег, когда Сережа пересказал разговор с Огнепоклонником и Поэтом, — ты не будешь приманкой для Рубинштейна. — Я как бы тоже не горю желанием, но... — Сережа невесело усмехнулся. Олег смерил его тяжелым, вполне однозначным взглядом. — Расслабься, — Сережа пытался звучать непринужденно, хотя у самого беспокойно сводило низ живота от мыслей о перспективах ввязаться в эту дрянь в роли пушечного мяса. — Они даже не знают, где Рубинштейн, — он со скучающим видом подпер рукой подбородок. — Что-то подсказывает мне: это будет долгая и нудная песня. Олег отрицательно качнул головой. Промолчал, но даже через экран ноутбука Сережа по выражению глаз считал, что Олег скорее весь Питер с ног на голову перевернет, чем позволит этим двоим воплотить свой гениальный план. Между ребер тоскливо и сладко потянуло. Безумно хотелось прикоснуться к Олегу, услышать родной голос вживую. Изредка созваниваться — недостаточно. Вечерами просиживать в комнате Олега и кутаться в Олеговы вещи — тоже. Как же чертовски сильно он соскучился. — Только ничего не говори мне, — напомнил Сережа. — Совсем ничего. Олег кивнул и мягко улыбнулся. — Знаю. Ни о чем не беспокойся. Сережа закусил губу и заставил себя улыбнуться в ответ. К горлу снова подкатывает осточертевшая тревожная тошнота. Сережа морщится и переворачивается на бок, подтягивает под голову подушку. Он не может не беспокоиться. Ему страшно за Олега до трясущихся рук и заплетающегося языка. Больше всего на свете он боится, что Огнепоклонник доберется и до Олега — поселится у того в голове, будет мучить, высосет из жизни все цвета. Он бы с удовольствием сам нашел эту мразь, не впутывая Олега, вот только пытаться искать того, кто засел в твоем разуме и контролирует процесс — дохлый номер. Огнепоклонник еще и издевается: путает мысли, не дает сосредоточиться. Сережа не в состоянии пробить элементарные вещи — не то что найти электронный след давно потерянного человека. Как ни противно это признавать, Сережа сейчас бесполезен. Все, что он может, — изолироваться и надеяться, что Олегу повезет найти Огнепоклонника раньше, чем случится что-то непоправимое. — Ошибаешься, — чужой голос прорезает сознание резко, больно. Сережа дергается и невольно хватается за виски. — Непоправимое может случиться в любую секунду, стоит мне захотеть. Не вынуждай меня. Скажи ему прекратить. Прямо сейчас. Сережа садится и непонимающе смотрит на объятую пламенем фигуру, появившуюся возле кровати. Что прекратить? Кому сказать, Олегу? — Не надо играть со мной, — жестко чеканит Огнепоклонник и дергает рукой на лежащий на тумбочке телефон. — Звони ему и разворачивай. Если Олег доедет до точки, клянусь, вы оба об этом пожалеете. Сережа вопросительно вскидывает брови. — Значит, Олег все-таки добрался до тебя, — с усмешкой тянет он и садится удобнее. — Удивлен? Ну признайся. Огнепоклонник может запугивать его сколько угодно — это уже неважно, Сережа перетерпит, осталось совсем немного. Интересно, как Огнепоклонник засек Олега? Неужели тоже мониторит городское видеонаблюдение? Лишь бы Олег не полез к этому психу, а подорвал здание или что-то в этом роде. Сережа почти не сомневается, но от накативших волнения и страха все равно делается дурно. А еще от того, что отражается в горящих желтых глазах напротив. — Ты, кажется, совсем не понимаешь, с кем имеешь дело, — Огнепоклонник кривит губы в нехорошей ухмылке. — Позволь проясню, — тот щелкает пальцами, и комната погружается в беспросветный мрак. — Когда я сказал, что могу заставить тебя забыть всех, кто тебе дорог, — под ногами Сережи протягиваются золотые нити, — я имел в виду, что возьму все твои драгоценные воспоминания и выдеру их из твоей головы к чертям собачьим. — Каждая из нитей струится в сторону, на конце пылает огненная капля, в которой отражается подвижная картинка. Сережа пораженно смотрит на мельтешащие силуэты. — Это будет ощущаться... примерно так. Огнепоклонник наклоняется, цепляет пальцем самую крайнюю нить, ведущую к капле, воспроизводящей первый день Олега в «Радуге», и огненное изображение идет рябью, словно камень в воду бросили. Сережа помнит тот день отчетливо, будто это было недавно, а не двадцать пять лет назад: Сашка Панфилов заявил, что Сережа — чахоточный и с ним нельзя водиться, а Олег демонстративно сел рядом с ним в столовке на обеде. Их потом обоих побили, но они в долгу не остались, выловили каждого из компании Панфилова по отдельности и хорошенько отмудохали. Бил, правда, в основном Олег, потому что Сережа не умел, но он стоял на шухере и держал в руке палку на случай, если Олег с кем-то не справится. Палка так и не пригодилась. Сережа догадывается, что сейчас будет, но не успевает ничего сказать: Огнепоклонник наматывает нить на руку и с силой дергает на себя. Нить обрывается, капля вспыхивает ярко-ярко и тут же гаснет, растворяется в черноте. Голову пронзает острая боль, как от воткнувшейся в плоть спицы, и Сережа с криком падает на колени, прижимает ладони ко лбу. — Неприятно, правда? — с деланым участием интересуется Огнепоклонник. Сережа шумно и рвано дышит, пытаясь справиться с одуряющей болью, заслонившей собой все остальное. Голова пульсирует, словно в нее запустили рой разъяренных ос. Когда удается вновь открыть глаза и поднять голову, Сережа находит взглядом порванную потухшую нить. Непроизвольно вздрагивает и морщится, чувствуя, как по спине пробегают неприятные мурашки. А затем с ужасом осознает, что не может вспомнить тот день. Перед глазами вспыхивает, как они с Олегом караулили приятелей Панфилова, а что было до этого — пустота. Сережа поворачивается к Огнепоклоннику и видит, как тот хватает сразу несколько золотых нитей. — Нет, стой! — Сережа подается навстречу, но нити рвутся, и его снова скручивает в болевом спазме. Сережа стискивает зубы. Безумие какое-то. Капли погасли до того, как Сережа разглядел, что это за воспоминания. Он таращится на порванные нити у своих ног и даже не может понять, какие именно кусочки мозаики вырвали из его сознания. Изнутри бьет крупная дрожь. Это... Так не бывает, он не может взять и забыть о чем-то важном, оно не... Огнепоклонник берет еще одну нить. Сережа смотрит на каплю, в которой отражается улыбающийся Олег посреди актового зала на выпускном. Сережа сухо сглатывает. — Подожди, я... Боль обрывает на полуслове, и Сережа, обхватив себя руками, складывается пополам и пытается выровнять дыхание. — Подожди, — непослушными губами повторяет он. — Пожалуйста, подожди. Сережа цепляет взглядом каплю, отражающую его самого с письмом Олега в руке, и столбенеет. Нет. Нет-нет-нет. Этих писем у него не осталось, они существуют лишь в его памяти, он не может позволить просто стереть их. — Не надо. Стой, прошу! Огнепоклонник снова рвет нить. Боль не дает сдвинуться с места, душит, сводит с ума. Нити рвутся одна за другой, перед глазами все плывет от выступивших слез, Сережа уже ничего толком не различает. Он кричит — от беспомощности, ужаса и боли, — но Огнепоклонник не останавливается. В какой-то момент все сливается в безумную какофонию, боли становится так много, что Сережа забывает, откуда она и что происходит. Хочет лишь, чтобы эта пытка закончилась. А потом все затихает. Боль наконец отступает, и от облегчения тянет рассмеяться. Сережа осторожно поднимается сначала на четвереньки, затем садится на пятки. Перед ним — десятки оборванных бесцветных нитей. Проходит несколько секунд, прежде чем Сережа понимает, что произошло. Внутри все леденеет. Господи. Олег. Он не забыл Олега, он!.. Вспышка радости гаснет, когда Сережу накрывает осознанием: он не помнит, как они познакомились. Они точно встречались до ухода Олега в армию, но Сережа не помнит ни первого поцелуя, ни одного свидания. Ничего. Это ощущается чудовищно неправильным. Подкатывает паника. Он смотрит на оборванные нити. Каждая — какое-то воспоминание. Боже. Сережа зажимает ладонью рот. Он понятия не имеет, что именно забыл, но в груди, по ощущениям, зияет дыра. Будто кусок сердца выдрали. Носоглотку щиплет, вновь подступают слезы, губы дрожат. Сережа закусывает щеку, чтобы заземлиться. Тщетно. Дрожь изнутри усиливается, изо рта вырывается задушенный не то всхлип, не то стон. Нет. Нет-нет-нет. Нет! Трясущиеся руки шарят в черноте, собирая порванные нити. — Не трать время, — небрежно бросает Огнепоклонник, — их уже не вернуть. Зато вот эти, — тот ведет рукой, и появляются новые золотые нити, — еще можно спасти. Если ты, конечно, не хочешь, чтобы я стер Олега из твоей памяти до конца. — Нет! — Сережа бросается к Огнепоклоннику, но тут же испуганно замирает. Поворачивает голову к мерцающим каплям. Просит тихо, едва справляясь с подступающей истерикой: — Не надо. Пожалуйста. Огнепоклонник трет между пальцами одну из нитей. Сережа, как загипнотизированный, следит за каждым движением. Чувствует, как по щекам катятся слезы. Пожалуйста. Пожалуйста, не надо. Он сделает что угодно. Огнепоклонник с усмешкой качает головой. — Ну почему никто никогда не хочет по-хорошему? — щелкает пальцами, и привычная обстановка спальни возвращается. — Звони, — кивает в сторону телефона. Сережа растерянно смаргивает слезы и озирается по сторонам, прислушивается к себе. В груди мерзко тянет от фантомного ощущения пустоты. — Немедленно, — раздраженно напоминает Огнепоклонник. Сережа, встрепенувшись, на негнущихся ногах добирается до тумбочки и сжимает телефон. Пальцы дрожат, он не с первого раза попадает по нужной иконке списка контактов. Олег отвечает после второго гудка: — Серый, сейчас не время. — Олег, ты едешь к нему? Разворачивайся, отбой. — Что? — на другом конце телефона повисает тишина. — Так, во-первых, мы договаривались, что выход на связь только по моей инициативе, а... — Олег, послушай, — перебивает Сережа, затылком чувствуя на себе сверлящий взгляд Огнепоклонника. — Не лезь к нему. Что бы ты ни задумал, отбой. Ты меня понял? Он... он знает, что ты нашел его. Он сейчас здесь. — «Здесь» — в смысле в твоей голове? — уточняет Олег. — Это неважно, потому что я знаю, где он физически. Передай ему: он не в том положении, чтобы выдвигать ультиматумы. — Даже если его люди ворвутся ко мне прямо сейчас, я успею зачистить всю твою память, — шипит Огнепоклонник над ухом. — Секундное дело. Сережа коротко зажмуривается и стискивает телефон так, что трещит корпус. — Олег, пожалуйста. Ты не успеешь. Просто сворачивайся и ничего не предпринимай. Слышишь меня? — голос предательски скачет. Черт. Сережа сжимает пальцами переносицу. — Он все знает, он сейчас здесь, и он сотрет мне все воспоминания до того, как ты доберешься до него. Он сам просил Олега не верить ни одному слову, пока Огнепоклонник хозяйничает в его голове, и не сообщать ни о чем конкретном. Черт возьми. Черт! Горло распирает изнутри подкативший острый ком. — Серый... — Олег, он не блефует, он правда все сотрет! — Сережа срывается на крик и до боли кусает нижнюю губу. Дышать становится сложно. — Он уже... Я... я почти ничего не помню из нашего детства. Не помню, как мы познакомились, как... — слова застревают в горле, губы и язык не слушаются. Сережа опускается на корточки и утыкается лбом в колени. Его трясет. — Пожалуйста, Олег, мне очень страшно. Я не хочу забыть все остальное. Пожалуйста, не трогай его, уезжай. Пожалуйста. Олег молчит. Сережа чувствует, как сотрясается в беззвучных рыданиях. Как лицо становится мокрым от слез. Взять себя в руки и успокоиться не получается. Сделать полноценный вдох — тоже. Ему стыдно. И страшно. От осознания, что он ничего не может с этим сделать, хочется схватиться за голову и взвыть. Дышать нормально не выходит, перед глазами мельтешат серые точки. — Сереж? Ты тут? — голос Олега доносится как из-под толщи воды. — Все хорошо, слышишь? Я отозвал ребят, никто к нему не сунется. Все хорошо, — спокойно повторяет Олег. — Сереж, дыши. — Я... я в норме, — врет он, второй рукой вцепившись в тумбочку, чтобы сохранить равновесие. Комната перед глазами кружится, как чертов глобус, который крутанули вокруг своей оси. Оборачиваться к Огнепоклоннику нет сил, но Сережа ощущает чужое присутствие за спиной. Каждое слово дается с трудом: — Олег и его люди сейчас уедут. Он больше не будет тебя искать. — Чудесно, — безрадостно отзывается Огнепоклонник. — Надеюсь, теперь-то мы друг друга поняли. Никакой самодеятельности, жди дальнейших указаний от нас с Поэтом. Когда Сережа осознает, что остался один, тело моментально обмякает, будто вынули стержень. Он валится на пол и прижимает колени к груди. Воздуха все еще не хватает, легкие жжет. Сережа знает, что это неправда, но никак не может избавится от иррациональной мысли, что он сейчас задохнется. — Сереж? — раздается из динамиков. — Сереж, ответь мне. Он с трудом втягивает ртом побольше воздуха и медленно выдыхает. Затем еще раз. Дышать на счет не получается, но хоть так. Становится немного лучше. — Я здесь, — хрипит он, снова поднося телефон к уху. — Все нормально, он ушел. — Блядь, — Олег рвано выдыхает. — Можно я приеду? — Нет! — Сережа дергается. — Не надо, нет. Я правда в порядке. — Если им что-то от тебя нужно, вряд ли они рискнут причинить мне вред твоими руками. — Я знаю, — Сережа прикрывает глаза и качает головой. — Но я не хочу, чтобы он добрался до твоей головы. Олег тяжело вздыхает. — Думаю, он и так найдет способ это сделать, если захочет. — Все равно, — Сережа утирает тыльной стороной ладони слезы и едва сдерживается, чтобы не шмыгнуть носом. Как же стыдно, господи. — Не надо приезжать. Я хочу знать, что ты в безопасности. — Хорошо, — тихо соглашается Олег. — Ты только не волнуйся, ладно? Мы со всем справимся. Я тебе обещаю. Сережа коротко кивает несколько раз и сильнее вжимает телефон в ухо. Легкие перестает жечь, он снова чувствует то мерзкое ощущение в груди: будто часть него вырвали, и теперь там зияет ужасная пустота. Перед глазами всплывают рвущиеся, угасающие нити. — Олег, — голос предательски дрожит, — я не помню, как мы познакомились. — На глаза вновь наворачиваются слезы. — Не помню. Ничего не помню! Я... я даже не понимаю, сколько всего он у меня забрал! Я чувствую, что много, но не знаю, какие именно моменты! — Тише, тише, — Олег успокаивающе шикает. — Ничего страшного. Я помню. Я все тебе расскажу. Сережа зажимает рот ладонью, глуша всхлипы, и мотает головой. Оно исчезло, просто исчезло, и это чувство потери ощущается до отвратительного остро, погано, больно. — Сереж... — Олег звучит умоляюще. — Мы что-нибудь придумаем. Сережа заставляет себя добраться до комода, цепляет полупустой стакан с водой и жадно пьет. Потом садится на стул и глубоко, размеренно дышит. Истерика постепенно отпускает. — Ты только ничего не предпринимай, — сипло просит он. — Мы не можем играть по их правилам, — спустя несколько секунд молчания отзывается Олег. — Их план — идиотизм и самоубийство. — Альтернативы меня тоже, знаешь ли, не устраивают, — Сережа горько усмехается и, помедлив, добавляет тише: — Он обрывал одно воспоминание за другим. Если б захотел, взял бы все разом и выдрал. Как только он поймет, что я не собираюсь плясать под его дудку, сразу так и сделает, я уверен. — Значит, мы поможем им достать Рубинштейна, но на наших условиях. Олег произносит это таким тоном, что Сережа с легкостью представляет, как за этим следует: «А потом всех закопаем в лесу». Он слабо улыбается. — Звучит неплохо. Олег хмыкает и продолжает мягче: — Что бы ни случилось, мы справимся. Серьезно, Серый, мы через столько дерьма прошли — неужели не сдюжим одного обожженного телепата? Сережа с усмешкой качает головой. — Ну, как-нибудь постараемся. Олег тоже смеется, и на душе становится немного легче, теплее. Сережа откидывается на спинку стула, смотрит в потолок и на выдохе произносит: — Я очень соскучился. — Знаю, — в голосе Олега слышится улыбка. — Я тоже. — Наберешь меня еще сегодня? — Конечно, только до квартиры доеду. Сережа кивает. Сбрасывает вызов, откладывает телефон и растирает пылающее лицо холодными руками. Изнутри все еще колотит. В груди ноет неприятная пустота. Сердце стучит быстро-быстро, и Сережа силится выровнять дыхание. Все в порядке. Ничего непоправимого не произошло. Верно? Он берет с комода ближайшую фотографию в рамке. Они с Олегом стоят на фоне какого-то здания. Судя по Сережиной прическе, им года по двадцать три. Сережа этого дня не помнит. Он резко опускает рамку фотографией вниз, отворачивается и прижимает руку к груди. Давит подступающую истерику. Все в порядке. Это все еще не непоправимое. Вдох-выдох. Сережа прикрывает глаза. Снова вдох-выдох. Олег прав: они уже через многое прошли. Справятся и с этим.