медовый месяц

Он больше чем я сама. Из чего бы ни были сотворены наши души, его душа и моя – едины.

– «Грозовой перевал», Эмили Бронте

*** Над Титаном они пролетели с помпой – наполненные ужасом глаза браавосийцев хлопали подобно тому, как хлопали в воздухе драконьи крылья, и Дейлла жемчужно рассмеялась, созерцая сквозь дыры в облаках похожую на муравьёв толпу: ей вдруг показалось, что она может расслышать и тот, и другой звук. Эйнар окликнул её, их взгляды встретились, и она попросила Вермитракса догнать неистового зверя супруга – попросила, ибо питомец ей достался с характером и приказов не выносил. Несущий Свет выдохнул в небо струю пламени, да так, что его отставшим спутникам ничего не оставалось, кроме как пролететь сквозь огонь и дым – говорили, так делала Вхагар, когда её догонял Караксес; леди Лейна была бесстрашна и не боялась даже грозного супруга, с которым позволяла себе многое – вплоть до ночей в компании его и Чёрной королевы. Приземляться пришлось прямо во дворе особняка Морского Владыки, о визите к которому пришлось договориться заранее из-за довольно необычных для жителей Вольных Городов обстоятельств. Браавосийский властитель в ответном письме дал понять, что будет рад принять у себя новобрачных, но «тысяча извинений за неудобства, которые вы, возможно, испытаете в моём доме» в переводе с языка дипломатии на человеческий означали «я понятия не имею, как мне прокормить двух взрослых драконов в течение недели, не говоря уже о том, что не знаю, как самому не пойти на корм». Это Дейллу и Эйнара не покоробило. Гулять так гулять, наглеть так наглеть – тем более, что вскоре после Браавоса им предстояло возвращение домой и перелёт через добрую половину континента с остановками в замках бесчисленных вассалов, а там их ожидали трудности поинтереснее поиска стоянки для Вермитракса и Несущего Свет. Покои им выделили самые дальние – с расчётом на то, чтобы молодожёны не перебудили своими любовными играми весь дом. Общие, а не раздельные – на этом настоял Эйнар: несмотря на то, что у них не было настоящей первой ночи, он любил объятия своей супруги, а той нравилось засыпать у него на груди, слушая стук мерно бьющегося сердца. Владыка на это только понимающе присвистнул: вспомнил, наверное, молодость. Местных, как оказалось позже, пугали не только их драконы. Пока они шли по коридору, от насупившейся в задумчивости Дейллы отшатывались служанки, будто одним только взглядом она могла оттолкнуть их от себя, а в ответ на блуждающий взгляд Эйнара упитанный управляющий недовольно залопотал на своём непонятном наречии: быть беде, читалось по его лицу. Их не принимала семья, не принимали здесь. Странно было осознавать, что в мире они одни, совсем одни, и только Эйнар ждёт и желает постоянно видеть рядом с собой Дейллу, а та не в состоянии жить без мужа. Может, это было и к лучшему. Пока разбирали вещи, их разделили и повели в купальни. У них не было настоящей первой ночи, снова всплыло в голове у Дейллы, когда приставленная к ней лиссенийка – как назло, белокурая и с пурпурными глазищами, какой могла бы прийти в мир она сама – помогала ей надеть ночную рубашку после помывки. Вещица была чудо как хороша – Эйнар непременно довольно цокнет язычком, назовёт её своей красавицей, и… ничего. Мейгиль уже понесла – вороны принесли известия об утренней тошноте у кузины и возросшем аппетите, грозившем изрядно подпортить её аккуратную фигурку. Дейлле, уже восемнадцати лет от роду, отчаянно не хотелось думать о детях – об этих хрупких, малоподвижных существах, которые, если повезёт, не убьют её, когда она будет пытаться выпустить их навстречу первому крику. Но ей хотелось Эйнара, рано или поздно – принца-бабочку, Гобеленщика с перевитыми синюшными венами руками, тонкими пальцами и улыбкой, о которую можно порезать губы. От них обязательно потребуют наследников – не им пренебрегать долгом перед династией. Что до долга супружеского, то Дейлла решила: она выждет момента, когда Эйнар преодолеет стеснение. Впрочем, принцесса не отнеслась к этому замыслу с должной серьёзностью. *** В спальне они сперва щекотали друг друга до изнеможения, скинув с ложа одеяло,– Дейлла, разумеется, гоготала израненной чайкой, – а затем вышло так, что она оседлала Эйнара, победоносно прижав его руки к изголовью кровати. – Я победила, – заявила она, тяжело дыша, – я, могучая королева Рейнис! Бойся меня и моей Мераксес! Эйнар скорчил рожу, а затем возопил с притворным страхом в голосе: – О нет! Дракон! Где же мои дорнийские скорпионы! Дейлла выпустила добычу, рухнула прямиком на супруга, и они снова захохотали, всхлипывая и икая. Лежать бы так целую вечность, подумала Дейлла, затихая, посмотрела на супруга и по его лицу поняла, что он целиком и полностью разделяет её желания. – Хорошо, что мы умерли тогда, – мечтательно пробормотал Эйнар. – Теперь я могу хотя бы обнять тебя лишний раз. В прошлой жизни мне доводилось обнимать только детей и матушку, да ещё принимать в себя нынешнего второго консорта, но он обыкновенно брал меня сзади. Дейлла фыркнула. И как только этого пропойцу могли посадить на трон? Годился кто угодно из Зелёной партии – она, бывшая в прошлой жизни принцем Эймондом, малолетний Дейрон, но Алисент, верная себе и долгу, решила лепить короля из старшенького, самого забитого и нервного. И в жёны ему, конечно же, досталась лучшая из женщин, да только Эйгон этого не оценил. – Ну чего ты, – Эйнар погладил её по спине, запустил руку в волосы. – Всё уже закончилось. – Закончилось, как же – пробурчала Дейлла. – Меня до сих пор не отпускают воспоминания о том, как я погибла. И о дне, когда женили Эйгона и Хелейну…в смысле, тебя. Я думала, что закричу прямо посреди церемонии. Обещала ведь тебя защищать, да не справилась. Тебя вручали ему, а я всё пыталась судорожно сообразить, как нам быть дальше. У тебя было такое равнодушное лицо. И я тоже старалась делать вид, что мне всё равно, но в итоге не выдержала и на свадебном пиру выскочила проораться. Не вышло. Крик застрял в горле. Я расколотила матушкину любимую вазу, и лишь после этого мне полегчало. – А я знал, что ты беспокоишься, – улыбнулся Эйнар. – Только недоумевал, отчего ты такая бука? Ты сама говорила, что понимаешь, что рано или поздно это случится. – Мне больно было, – оправдалась Дейлла. – Больно и пусто. А я ведь с того дня, как мне вырезали глаз, не показывала истинных чувств, чтобы никто не считал меня слабой. Вот и сидела, прилипнув к стулу, да на тебя старалась не смотреть. Иначе непременно представила бы вашу с Эйгоном консуммацию... – И мне было больно, – вздохнул Эйнар. – И противно. Но мы ничего не могли сделать. Кстати, всё никак не могу понять, отчего ты так тянулась к Люцерису? Он же тебя изувечил – ну, то есть, Эймонда. – Не знаю. Наверное, я ненавидела его так сильно, что в новой жизни эта искра сохранилась и превратилась в нечто иное. – И угораздило же тебя переродиться именно от его семени, – хохотнул супруг. – Если бы я тогда на него не полезла, меня бы не сослали к дядюшке, а стало быть, я бы не забрела в твою башенку, и в день, когда бабка повелела выбрать жениха, я бы назвала другое имя. Так что благодари богов за то, что мне так повезло. С минуту они полежали, не произнося ни слова. Молчание прервал Эйнар. – Трое в прошлом, трое в будущем, – зашептал он. – Один для снов, один для башни, один для моря. – Трое в прошлом – это близнецы и Мейлор, да? – уточнила Дейлла, догадавшись, о чём говорит муж. Она давно научилась толковать его пророчества – на собственном опыте ей довелось убедиться в том метафоры, срывающиеся с языка сновидца, на самом деле не так сложны, как кажутся. Эйнар кивнул. Дейлла брезгливо сморщилась – в животе будто свернулась клубком змея: деторождение, коего она боялась сильнее всего на свете, обещало стать её постоянным спутником лет эдак до сорока. Она знала, что так будет. Знала, желала супружеской близости, но одна лишь мысль о разорванной утробе Флорис Баратеон заставляла её дрожать, точно осиновый лист на ветру. Дочь была похожа на мать во всём, кроме характера – тела у них были всё равно что одинаковые. Как знать, может, ей тоже суждено умереть, давая новую жизнь? Среди смертных об этом знал один Эйнар. – Я выживу в родах? – спросила Дейлла с едва скрываемой дрожью в голосе. – Мы с тобой ещё на внуков посмотрим, – успокоил супруг. – Не все они нас порадуют своим поведением...но так бывает во всех семьях. Дейлла шумно выдохнула – не то облегчённо, не то с раздражением. Вот значит как. Во всех. Несмотря на то, что всем прочим Таргариенам они были родичами, семьёй они были только друг для друга. Род внутри рода, привитая неумелым садовником лишняя ветвь – слишком замкнутые, они мало интересовали прочих членов драконьего дома. Хорошо хоть добросердечные родичи не смеялись над ними, на том спасибо. Дейлла вдруг приподнялась над Эйнаром и снова оседлала – на этот раз увереннее, плотнее притираясь телом к телу. Захотелось целовать, гладить, царапаться – её изящная тень накрыла тело супруга, и тот удивлённо распахнул глаза и покраснел, всё прекрасно понимая. – Не бойся, – попросила она. – Ты делал это раньше? Эйнар отрицательно помотал головой. – И я тоже. Значит, есть повод набираться опыта вместе. Мы же кое-что помним из тех жизней. Нам будет полегче. – Это Деймон у нас был завсегдатаем борделей, когда мы все жили на Драконьем Камне, – Эйнар положил ладони на бёдра супруги, но скорее с нежностью, аккуратно удерживая её на себе, – а я в это время вышивал полотна. – Помнишь, как нитка входит в игольное ушко? – ухмыльнулась Дейлла. От этого намёка Эйнар побагровел. Дейлла аккуратно взяла его за запястья, отняла руки от себя, завела ему за голову и снова вдавила в подушку – слегка, с той лишь целью, чтобы он лежал спокойно. – Алисса, жена Бейлона, похвалялась, что в брачную ночь скакала на муже верхом. Я не хуже, – решительно заявила она. Эйнар умилительно заёрзал под ней, устраивая и себя, и её поудобнее. С чего начинать, Дейлла примерно понимала, и не торопилась, чтобы не сделать неприятно. – Снимешь с меня одежду? – Можно ведь и в одежде, разве нет? К тому же ночную рубашку одеждой не назовёшь. – Ну же, – полушутливо заканючила Дейлла. – Разве так должен отвечать молодой влюблённый, страстно желающий свою леди? Стреноженный беспомощностью, Эйнар подчинился. Дёрнул рукой разок-другой, не выскальзывая из хватки, но намекая супруге на то, что неплохо бы его отпустить – подобно своему дракону, Дейлла терпеть не могла команды. Та охотно отпрянула с видом охотничьей собаки, ожидающей высвобождения из сомкнувшегося на лапе капкана. Жалобно, но с искренним интересом взглянув на мучительницу, Эйнар подцепил кончиками пальцев подол и потянул вверх, выворачивая шёлковую дрянь наизнанку. Жена покорно подняла руки. Сорочка полетела на мирийский ковёр. – Наконец-то, – обрадовалась Дейлла и потянулась, не особенно соблазнительно, но красиво. Красота была в том, как напряжены были её соски, как обтягивала рёбра кожа, как двигались плечи, тоненькие, как у всякой благонравной, стеснительной девицы. Даже удивительно было то, какой силы норов обитал в теле этакой фитюльки – сколько бы она ни закаляла себя тренировками с мечом, маленький рост и худобу она так и не победила. – Теперь я? – окончательно осмелел Эйнар. – Теперь ты, – кивнула Дейлла и кратким движением вниз, какое обычно совершают ныряющие в воду пловцы, приникла к чужой шее. Выдох, клокотавший в глотках у обоих, с готовностью взлетел к потолку. Обожжённый поцелуем, Эйнар не в силах был пошевелиться – свободны были только руки, обнимавшие Дейллу, растиравшие Дейллу, легонько щипавшие Дейллу; Дейллу, неистово зацеловывавшую его под подбородком … Эймонда. Неужто с ним можно было так? Иначе, не как с Эйгоном – тот овладевал своей растерянной, испуганной сестрой со странным, несвойственным ему остервенением, дабы как можно скорее малодушно кончить в её лоно. – Теперь ты, – повторила Дейлла, закончив с ласками, чувствуя налившейся кровью промежностью, так удачно примостившейся на пока ещё спрятанном в штанах естестве супруга, как ему хорошо. Эйнар мотнул головой и мягко отстранил её от себя. Мягкий, покорный, совершенно беззлобный, он не мог не сделать так, как она хотела. Вынужденно ссадив Дейллу с бёдер, он отмер, приподнялся и избавился от рубашки – к штанам благоверная потянулась тут же, не спросив разрешения: заранее знала, что ей не откажут. Оба предстали друг перед другом без одежды – впервые, хотя были знакомы целую вечность. Славно, решила Дейлла, глядя на мужской признак Эйнара, очень славно. Достоинством Четырнадцать его не обделили – таким бы да вспахивать очаровательных крестьяночек, живущих в преддверии таргариеновской твердыни, чтобы в положенный срок увидеть рождённых от этой связи бастардов. В этом была сила – сила, сладость, и ещё боль: она была неизбежной платой за разделённый на двоих экстаз. – Ляг, – произнесла она повелительным тоном. Это было самое что ни на есть вхождение во вкус: у неё не выходило указывать, что делать, драконице, зато с мужем получалось прекрасно. Эйнар знал, что она не всерьёз, что она остановится, если он попросит, что она в высшей степени беззащитна перед ним – вскидываться в боевую стойку, ожидать удара в спину в том числе и от него, прикрывать ранимое сердце жалким подобием брони он её отучил. Знал, что она не навредит – и потому повиновался: откинулся головой на подушки и смежил веки. Дейлла юркнула вниз, к мужниному животу. Огладила, будто ожидая, что туда со свистом ухнет сердце и застучит под её касаниями, любовно прикусила, потёрлась носом и скользнула ниже, к дорожке волос в паху. Белоснежный, какой же он везде белоснежный, так блестит снег, о котором, назидательно воздев пальчики, нас предупреждают Старки, и как можно не смотреть на этот блеск, как можно не слепнуть… Сосредоточившись на главном, Дейлла неторопливо исследовала ртом головку. Втянула ртом побольше, как если бы хотела вылакать всё до последней капли из узкого горлышка стеклянной бутыли, – разумеется, Эйнар выдохнул в воздух что-то невразумительное, и ей, тут же возжелавшей уловить это сладостное дыхание, пришлось смирить себя, вгоняя в глотку член до рвотного позыва, чтобы не сорваться, не смять собой и не объездить без всякого уважения того, о ком шептали ей по ночам звёзды и уродский сапфир в глазнице в бытность её Эймондом. Она не умела делать то, что делала сейчас, грамотно, как это делают умелые, вне всяких сомнений, шлюхи, обученные Пути Семи Вздохов; не умела надавить губами на самые уязвимые, самые чувствительные места, обвить языком, смочить слюной, впихнуть в себя до основания, но незнание с лихвой компенсировала страстью, а неуклюжесть – тем, что это была она, Дейлла Таргариен, и никто иной. Никто, кроме неё, не имел права на Эйнара – на этого постанывающего, мечущегося Эйнара, пластавшегося под ней, принадлежавшего ей ровно в такой же степени, в какой она принадлежала ему. – Issa jorrāelagon, – всхлипнул Эйнар. – Да, да, да, – повторял он, словно сам был девицей, которой в первую ночь замужней жизни овладевает ненасытный бугай. Дейлла пропустила за щёку. Позволила Эйнару вскинуть бёдра, – вот так, да, как же славно, – сперва легонько, будто небрежно, затем настойчивее; неужто он не гордится тем, что будет её первым мужчиной? Неужто не воображает на месте её рта истекающие соками нижние губы, жаждущие, очевидно, его внимания? Как же он был чист. Как же они оба были чисты, как бы Дейлле не казалось, что в память отвратительной ржой въелись чужие разочарование, злоба и мелочная мстительность. Их с принцем Эймондом разделяла целая эпоха, неслучившаяся война – река, запруженная трупами, на другом берегу которой были Дейлла и Эйнар. Конечно же, они были безвинны. Что там сказала Алисса о Мелеис, прежде чем взобраться на неё, окончательно цементируя нерушимую связь дракона и всадника? Обе мы были девственницы, и обе мы потеряли невинность, как такое забудешь. Острой на язык принцессе хотелось подражать, но не во всём – та наобещала Бейлону армию сыновей, а Дейлла не была уверена в том, что в ближайшие пять лет не побоится выносить хотя бы одного. Это, однако, не помешало ей оторваться от члена и грациозным движением вскинуться, в который раз седлая задыхающегося супруга, будто доброго коня. Глаза Эйнара были широко распахнуты – два озера, ни дать ни взять. Как же он был восхитителен. – Аккуратно, – прошептал он, когда Дейлла самолично ввела его в себя, позволила бессовестно вторгнуться в самое сокровенное, до того доступное только ей самой. Она втянула сквозь зубы воздух, изогнулась дугой, но тут же выпрямилась. Упёрлась руками ему в плечи. – Выдержишь? – Говорю же, аккуратно, – шикнул супруг, но Дейлла поцеловала его, и слов не осталось. Боли не было, крови – уж тем более: Дейлла не начинала двигаться ровно до тех пор, пока жжение не ушло, а когда таз сам дёрнулся нужную сторону, оказалось, что грех приятен и совсем не тягостен. У Дейллы Таргариен, в равной степени любившей драконов и лошадей, были ноги наездницы – тонкие, но крепкие, они не заныли, когда скачка набрала обороты. Эйнар в который раз схватил её за бёдра – судорожно, вдохновенно, глядя на жену с едва скрываемым удивлением: он не верил в то, что происходящее реально, и это неверие они делили на двоих. Дейлла засмеялась вперемешку со стоном. Солнечно, беззаботно – прежде она не знала такого смеха, потому что не было Эйнара, не было комнаты, где они не успели погасить свечи, не было их одновременного, слитного движения навстречу друг другу. Она не стеснялась себя, в отличие от него, в этом просто не было необходимости – стало бы ему легче, если бы он узнал, что одним поворотом головы, пульсирующей жилкой на шее, кратким оханьем с коннотацией удовольствия сводил с ума? Ускоряясь, Дейлла на мгновение подумала о том, как всё же повезло бы Эйгону, родись он женщиной, а Хелейна – мужчиной. Она легко представляла себя на его месте – и как бы он, чудом не потонувший на дне стакана, завидовал ей нынешней, змеёй обвившейся вокруг самого воплощения нежности; не небесной Матери, но Девы. Довести мысль до логического завершения ей не дали. Эйнар потянулся к ней, опрокинул на себя, перевернул их – очнулась Дейлла на спине, принимающей его собой, ловящей губами молочно-белые пряди: он требовательно качнул бёдрами, исторгая из неё судорожное «о» – ладно, будет, пусть возьмёт ему причитающееся. Она обхватила ладонями его загривок, ногами – торс. Притянула к себе, заставив обрушиться на себя всем существом – Эйнар не отказал себе в этом удовольствии, вошёл до конца, и Дейлле почему-то показалось, что она лежит в самом средоточии морских волн во время прилива, и ей не страшно, не больно, и она снова дитя, и знает какую-то непостижимую истину о любви, которой ей, всегда и везде лишней, до сего дня познать было не дано. Эйнар и впрямь был морем. Морская вода обжигала солью, но очищала от заражения раны; топила корабли, но позволяла рыбакам кормить себя и свои семьи. Дар прорицания был болезненным, малоприятным, и Дейлла не ведала, как он мог бы выдержать его губительное воздействие без своих гобеленов. Но наделённый им Эйнар был, к большому своему неудобству, человеком – тихим, ласковым, чутким: как сейчас, когда он, приподнявшись над ней, плавился от удовольствия. Она была с ним, была его частью, позволяла ему нежить себя практически наугад – мутная поволока притупила его зрение – и позволила бы ещё очень многое: в прошлом, в настоящем, в будущем. – Давай, чего ты ждёшь, – уговаривала его Дейлла, сжимая собой на пике наслаждения. – Ну же. Последние силы Эйнар, не задумываясь, потратил на неё. *** Где-то там, за линией горизонта, лениво рождалось из туманной белизны солнце, на краткие часы освещая браавосийскую мглу масляно-золотыми лучами. Занимающийся рассвет вытащил Дейллу из трепетных объятий сна. Эйнар дремал рядом, спиной к ней,– судя по наморщенному лбу, ему опять снился Рок, – и она не решилась растолкать его: если супруга раньше времени будили от кошмара, то весь последующий день он ходил сумрачным, будто провалившийся на экзамене школяр из Цитадели, а под глазами залегали пурпурные, в цвет радужки, синяки. Он вообще мало спал – оставалось только гадать, сколько жизней его бессмертная душа прожила задолго до того, как родиться в теле Хелейны, и скольким событиям, ныне обитающим в его сновидениях, он был свидетелем. В подсвечниках таяла бесформенная восковая муть. Одеяло и сорочка вперемешку валялись рядом с кроватью, и Дейлла, усевшись на постели, поддела их ногой и отшвырнула куда-то в сторону, чтобы не мозолили глаза. Подставила лицо солнцу – ей нравились капризы местного климата, но воспоминания о недолгом торжестве света были дороже. Где-то под окном начала верещать торговка устрицами, расхваливая товар – в Браавосе дельцы всех мастей просыпались загодя, чтобы продать побольше. – Вина бы, – сонно попросили сзади. Проснулся-таки. Будет теперь клевать носом во время лодочной прогулки. Дейлла сдержала усмешку и обернулась через плечо. – Подадут к завтраку. – Драконы пали, – сказал нараспев Эйнар, ещё не расставшийся окончательно с развернувшейся пред его очами катастрофой, так и не соизволив повернуться к жене лицом,– и дым затопил серебряные копи. Мы не победили смерть… – Спи, – с нежностью в голосе откликнулась Дейлла, знавшая, что для супруга новый день уже оказался испорчен, но не безнадёжно. У страхов минувшего она его отвоюет – ровно как и у всего прочего, возможного и невозможного. И всё-таки это будет славный день.