Мельница судеб

Иногда то, что мы считаем мертвым, долго ещё не хочет умирать. 

(Оскар Уайльд, «Портрет Дориана Грея»). 

 

— Ты ещё не видел меня злой. А когда увидишь, тебе понадобится очень большой платок.

Он фыркнул.

— Чтобы вытирать слезки?

— Чтобы остановить кровотечение.

(Ли Бардуго, Гришаверс). 

 Они вдвоём — пятое колесо, лишние и чуждые. Чужие.   Дом Таргариен огромен, как никогда прежде. Он чудом избежал войны, какую в иных мирах могли бы окрестить Танцем Драконов, и ныне преумножал собственную славу.   Дейлле Таргариен в этом великолепии места не было.   Она видела это по взглядам придворных, по тому, с какой неохотой склонялись их головы, по насмешливым улыбкам бесчисленных кузенов и по вниманию пополам с горечью, которое уделял ей родной отец. Не нужна она была здесь. «Убирайся!» — казалось, шептали сами стены.   Яйцо, что положили ей в колыбель, окаменело. В отражении мирийского зеркала на неё смотрела не драконья владычица, а так, Баратеон — почти всё, что у неё было, досталось от матери. Невидимка в родном замке, ничья подруга и ненужное дитя.   Некогда юную леди Флорис сосватали за принца Люцериса, такого же юного, и ради этого расторгли его помолвку с любимой. Союз со Штормовым Пределом был слишком нужен короне, чтобы оглядываться на чувства. А потом вместо желанного мальчика на свет явилась она. Миниатюрная, с рёбрами, выпирающими, точно йитийский ксилофон. Без капли драконьего во внешности и с привычкой по-пёсьи кусать кормилиц.   Когда рождается Таргариен, боги подбрасывают монету. Иногда Дейлле казалось, что её собственная упала со стола и закатилась в половую щель. Но дочери Люцериса было всё равно. Она старалась держать спину так прямо, словно проглотила копьё, и подниматься выше — лишь бы заметили.   Чёрная Королева позволила женщинам своего рода заниматься с клинками, и Дейлла не выбиралась с тренировочного поля, с годами теряя хрупкость. В десять она, сдерживая ужас, взобралась на спину Вермитракса. Лазурный Змей, один из самых злобных в драконьем молодняке, чуть не отхватил ей руку. Но лица Алиссы и Рейллы, — зубоскалящих двоюродных сестриц — когда Дейлла приземлилась на нём посреди Логова, того стоили.  Родной отец старался любить её, но с возрастом Дейлла всё чаще видела в этом печаль. Он делал это не только из искренней привязанности — во многом, из долга. Оберегая дочь, Люцерис мог бы посадить ту на поводок, не будь у неё слишком склочный нрав.   За этот же нрав кузены и кузины делали вид, будто её рядом не было. Джекейрис и Бейла, Дейрон и Рейна, тем более королева с супругами своих детей обожали. Каждый раз, когда Дейлла проходила мимо их покоев и слышала счастливый смех, она давилась завистью.  Люцерисова дочь не сдавалась, пытаясь заслужить внимание. Она осваивала вышивание, пение и танцы, как положено принцессе. Септы никогда не жаловались на её бесталанность. Дейлла не боялась сражаться наравне с оруженосцами, разбивая костяшки и пачкаясь в пыли, читать разве что не больше мейстеров.   Никто даже не думал это заметить. Для отца существовали лишь его корабли, для прочих — тем более. Дейлла оставалась маленьким ребёнком или нелепым «зверёнышем» — не ясно, что хуже.   Иногда она видела сны. В них был рёв бури, громадный зверь, сминающий челюстями белые крылья, и крик, замирающий в горле. В них никогда не было покоя. Дейлла просыпалась с чувством, словно ей так хорошо дали по голове, что высадили глаз, а во рту стоял привкус крови и, почему-то, озёрной тины.   Дейлла расчёсывала свои иссиня-чёрные волосы, но порой ей казалось, что между пальцев сквозит серебро. Время от времени она вспоминала вещи, которые ей и знать-то было неоткуда.   Дейлла чувствовала уже не обиду — усталость.  Она убила свою мать в родах, она оставила отца вдовцом, она с детства говорила странные вещи, что позорили их семью, она задавала слишком много вопросов и путалась под ногами старших, она…   Она осознала, что как бы не тщилась, не получит от родни тепла. Для них принцесса навсегда останется Дейллой-Коротышкой и Дейллой-Оленихой. Каждая ветвь их рода — минимум четверо детей, и все дружны. А она — одна, всё пытающаяся прибиться к кому-нибудь бесполезным придатком. Выходит, любезничать с бесценным семейством было необязательно.   И Дейлла постепенно, день за днём, взращивала броню язвительности. Предоставься случай — хамила напропалую, а в часы тренировок бросалась на кузенов так, словно желала сделаться убийцей родичей.  Дальше становилось только хуже. Принцесса росла и расцветала, а после начала видеть сны о своём отце. В отличие от прежних видений, теперь перед ней раскрывалось не прошлое — будущее. Как она прижималась к крепкому, сильному мужскому телу, пряча лицо на чужой груди. В видениях она целовала, жадно и обречённо, искала чего-то, что с детства ныло в груди холодной пустотой. «Заполни! Расскажи! Вспомни!».   Она просыпалась в ужасе, но после стонала — грёзы опутывали сладким дурманом, тёплым бархатом, и совесть отступала.   Таргариены всегда женили братьев на сёстрах, так может…   Она была достойна Люцериса, всецело! И никто, кроме неё. Дейлла изучала древние трактаты, читала в два — нет, в двадцать раз больше, чем прежде! Надевала не красно-чёрное, но синее, подчёркивающее индиго её глаз. Кокетничала столь неистово, что кузены присвистывали, а кузины посмеивались. Дейлле было плевать. С каждым новым днём она ощущала растущую связь с отцом, словно он знал о жизни больше, чем она, словно он был ей предназначен, словно их судьбы оказались накрепко переплетены ещё до её рождения. Его жесты и его смех… Дейллу тянуло, словно пепел к янтарю, и она не могла — не желала — ничего поделать с этим притяжением.   Открытая улыбка мальчика с каштановыми волосами, румянец на его щеках. Юноша, красивый не по-валирийски, но так, что во рту пересыхало.   Сны участились, становясь жарче и нестерпимей. Собственное сердце, казалось, одновременно предавало её и поступало вернее любого слуги. Дейлла наряжалась всё откровенней и вцеплялась в женщин, приближающихся к Люцерису, так, словно те изменили короне. Наконец, заручившись молитвой Четырнадцати Огням, она пробралась в отцовскую спальню.  Щека после пощёчины болела. Всё в душе болело ещё сильнее. Её не отдали в септы, — королева Рейнира милосердна (хотя сны опять твердили иное: мальчику в зелёном отрезали голову, пока его мать кричала) — но удалили от двора, практически выслав на Драконий Камень.   Дейлле хотелось царапать пальцами идеально-гладкие чёрные стены, покуда на них не появятся борозды.   В древней твердыне Таргариенов обитало потомство принца Джоффри и его супруги-северянки. Очередные кузены… Деймон-младший ухмылялся так, что было нелегко не вытолкнуть его в окно. Мейлон смотрел на неё с опаской и обходил осторожно, как какую-то ядовитую змею. Рейгон и вовсе чуть не обмочился, увидев кузину в коридоре. Болваны и трусы.   Только старшего из четверых отпрысков бастарда — почему бастарда, она не ведала, но оскорбление перекатывалось на языке, как самое привычное — Дейлла не видела. Эйнар, так его звали.   Она прорезала небеса на спине Вермитракса до тех пор, пока лицо не начинало коченеть от ветра. Принцессе нравилось состязаться с мастером над оружием и побивать Деймона. А порой и подбивать — как оказалось, когда дорогой кузен не усмехался, с ним можно было иметь дело. Побег в таверны, долгие разговоры у Расписного Стола… Джоффри и Элианна Мандерли были к ней добры. Сперва Дейлла терялась и пробовала огрызаться, как прежде, хотела уйти, но…   Письма от Люцериса не приходили на протяжении полутора лет. Пустота внутри разрасталась, невзирая на то, что принцесса, возможно, впервые ощущала себя на своём месте.   На исходе второго года она встретила Эйнара. И жизнь снова полетела кувырком.   Деймон, хохоча, дразнил его Гобеленщиком. Принц Эйнар почти не покидал покоев, еду ему приносили туда же, к самой вершине башни Балериона.   — Как принцесса в заточении, ей-богам!  Джоффри отмалчивался в ответ на вопросы, и впервые за долгое время Дейлла испытала нечто, похожее на укол сочувствия. Отец, когда речь заходила о судьбе Флорис Баратеон, молчал так же.   Она решила пробраться в башню, когда на остров опустилась сырая осенняя ночь. Первое, что услышала принцесса, подбираясь к покоям Эйнара — шелест. Странный шелест, словно бы шедший из самих стен. Вскинула голову — и едва не вскрикнула от удивления: весь потолок коридора занимали колонии бабочек, пудрено-белых и мягко-серых. А потом до неё донёсся ритмичный стук, то нарастающий, то стихающий. Дверь поддалась без скрипа.   Юноша сидел к ней спиной, взъерошенные белые волосы не прикрывали шею, усыпанную веснушками. Он ткал. Мотал нити на пальцы и пропускал их в станок, отстукивал им, резал, перемещал и вновь протягивал нити. Он двигался с таким спокойствием, что напоминал волны океана — туда-сюда, вперёд-назад, без конца и без начала. Дейлла поняла, что засмотрелась, лишь когда Эйнар обернулся.   — Зелёный дракон утонул дважды, чёрный дракон ни о чём не ведает. Я ждал вас.   — Простите? — она отступила, но быстро взяла себя в руки, нахмурившись.   — Красная погибель не случилась, голубая — настигла. Из грозовых волн восстали, в чреве грозы созрели. Вы — принцесса Дейлла?  — А вы — принц Эйнар. Почему вы меня ждали?  — Я видел вас, — улыбка у сумасшедшего юноши была удивительно светлой. — И знал, что однажды вы прийдёте.   — Когда видели?  — Когда? — принц выглядел сбитым с толку. — Из окна башни, несколько лун назад.   Дейлла невольно хохотнула.   Она не знала, почему спустя пару дней вновь нагрянула в чужие покои. Деймон был нормальней, привычней и приятней, но Эйнар… он смотрел так, словно знал её всегда, и читал те же книги, что любила она. Добрый и хрупкий, принц никогда не говорил о себе, но с охотой слушал.   «Глупости» — бормотал он, когда Дейлла, давя восхищённый вздох, разворачивала гобелены, сваленные, точно мусор или товар в трюме, по углам его комнаты. Ткань выглядела живой: изумрудные лозы шевелились, птицы распахивали перья, очерченные с невероятным мастерством, закат пылал над бухтами. Повесь на стену — спутаешь с окном.   — Ты понимаешь его? — щурился Деймон.   — Меня с детства пытали классической поэзией, — Дейлла сдувала с глаз чернильную прядь. — Метафоры у него не слишком сложные.    Она лгала — Эйнар часто забывался, говоря о пляске, которой не случилось, и о погибели драконов с именем Завоевателя. Тогда она терялась. Но потом юноша поднимал на неё свои большие глаза, смотрел виновато и улыбался.   Эта проклятая улыбка.   Они читали ночи напролёт: сочинения по землеописанию и валирийские легенды. Гуляли в саду Драконьего Камня, где, по словам Деймона, «Эйнар скоро всех червей выкопает». Дейлла впервые доверилась, раскрыв душу и выплакав боль на чужом плече. Её бережно обнимали…  Принц смеялся, счастливо и беззаботно, обнимая Вермитракса за морду. Тот даже не думал выдыхать пламя.   У юноши и самого был дракон — Несущий Свет, вылупившийся поздно и пока помещавшийся в ладонях. Чёрный, с тонкими белыми перепонками, зверёк составлял для Эйнара причину радости, которую Дейлла не всегда понимала, и страха, который она понимала ещё реже.   Шло время. С чародрев облетели разлаписто-красные листья, и вскоре над замком взвыли зимние ветра. Дейлла грелась у каминов и ныряла в подземных источниках, но тепло ей было не поэтому. Похоже, она наконец-то обрела семью.  Джоффри прислушивался к её словам не меньше, чем к словам мейстера, сделав её равно что не заместительницей начальника гарнизона. Она вышивала вместе с Элианной и её дамами, и те не издевались, а предлагали медовое вино и трепали её по волосам. Это было… необычно, но так приятно.   Страх Рейгона и Мейлона обратился восторгом — мальчишки увивались следом и внимали чтению вслух с щенячьими глазми. Однако больше всех прочих её занимал Эйнар.   Она отмечала, что рядом с ним ей спокойней, чем где-либо ещё. Мягкая улыбка принца и его привычка накрывать чужую ладонь своей, когда Дейлла принималась нервничать или злиться, отзывались внутри… чем-то, до боли похожим на узнавание. Как с отцом, но иначе. Если в любви к родителю была доля неясной, невысказанной жажды, горечи чего-то неслучившегося, но желанного, то Эйнар — солнечное сияние, лишь на время скрывшееся за облаками, чтобы вернуться.   Они гуляли по коридорам рука об руку и изучали звёздное небо, особенно близкое в прозрачные, звонкие от мороза ночи. Эйнар клал голову ей на плечо, укрытое мехом, и Дейлла улыбалась легко-легко. Вскоре их начали сажать вместе.   Она ждала весны — именно весной игрались валирийские свадьбы… как будто мерзавка-жизнь позволила бы этому случиться.   Свечи плясали в изгибающихся змеиных подсвечниках, пока двое сидели в ночной библиотеке.   — Недавно прислал Великий мейстер, — гордо произнесла Дейлла, разворачивая свиток. — Его труд.   — «История Таргариенов, великих и грозных, от Дейнис до Рейниры»? Хочешь, я почитаю тебе?   Она согласилась, и принц принялся за рассказ о неудавшемся мятеже так называемых «зелёных». Дейлла слышала эту историю не один раз, но когда Эйнар читал её своим приятным, задумчиво-мелодичным голосом, по спине бежали мурашки.   — Тело покойного Визериса было надёжно спрятано в его покоях. Наконец, Алисента с отцом устремились на поиски Эйгона. Они опоздали: наследник оказался предупреждён и вылетел на Драконий Камень, желая спастись от короны. Его сестра-жена Хелейна летела вместе с ним.   Что-то было не так. Пламя ли заплясало тревожнее, тени ли зашевелились, но Дейлла хотела было попросить прерваться. Не смогла. Тело застыло.   — Принц Эймонд объявил, что сможет вернуть беглецов. До сих пор неизвестно, что случилось в ту штормовую ночь над Черноводным Заливом. По свидетельству немногочисленных очевидцев с берега, когда Вхагар почти нагнала Солнечный Огонь, метавшийся среди облаков, сверху спикировала Пламенная Мечта. Сомкнув челюсти на шее дракона Висеньи, она начала падать, увлекая противника за собой.   Внезапно принцесса почувствовала, словно она провалилась. Сквозь лёд, в глубину. И откуда-то сверху доносился голос:  — Принц Эймонд и принцесса Хелейна погибли. Первый отдал свою жизнь за верность семье, вторая — за брата-супруга. Они стали первыми и последними жертвами противостояния Принцессы и Королевы. Героизм Хелейны вкупе с благородством её брата Дейрона, присягнувшего Рейнире, спас Семь Королевств от междоусобицы.   Она была там. Она была им.   Ливень хлестал по глазам, Вхагар рычал, обращая на наездника столько же внимания, сколько на какую-нибудь букашку. Его мотало, но Эймонд стискивал зубы и искал среди туч золотой проблеск. Боги, почему первым родился этот ничтожный пропойца?!   Он не понял, что случилось раньше — нечто врезалось в Вхагар, цепи на седле натянулись, пока драконица судорожно взмахивала крыльями, содрогаясь, или раздался хруст. Эймонд видел только лицо сестры, склонённое над ним в какой-то безумной круговерти. Она прошептала: «Прости».  А затем море понеслось на них.  Дейлла отчаянно хватала воздух, точно его недоставало. Голова лопалась, как переспелая кровавая дыня. Истории, мгновения, образы — всё обрушилось на неё в одночасье, не прося ни дозволения, ни согласия. Она видела, видела, видела, видела…  Оттолкнув руку Эйнара, принцесса вскочила на ноги и, покачиваясь, выбралась за дверь. Захлопнув её, она сползла на пол. Глаз невыносимо жгло.   Она была там. Она была им.   Эймонд Таргариен внутри неё срастался с костями и плотью.   Когда тебе шестнадцать, а мужчине, чью память ты носишь в твоей голове — двадцать с лишним, это порождает проблемы. Дейллу радовало лишь то, что к многим родичам они делили общую ненависть. Она делила… Эймонд и был ей, а она была Эймондом, с самого начала. Объяснима стала и позорная тяга к отцу, и все непонятные сны.   Но почему именно она, Четырнадцать Огней?! Почему именно её боги выбрали для своей издёвки?   В обеих жизнях Дейлла была никому не нужна. Слишком умная, резкая и напористая. Слишком… слишком. Вся из жестокости и остроты, как осколок стекла.   — Тоже мне, сильные мальчики, — ворчала она, новым взглядом оценивая черноту своих волос. Даже лицом она удалась в Люцериса: милое дитя с круглыми щёчками. И мечом за поясом. — Дожили.   Эйнара она больше не посещала, впредь пытаясь избегать. Джоффри и Элианна смотрели непонимающе, она пыталась отшучиваться в ответ на расспросы — но выходило лишь грубить. «Хелейна» — шептало что-то в её сознании. — «Хелейна тебя убила».   Эйнар не сделал Дейлле ничего дурного, но та всё равно чувствовала себя преданной. В поединках она раскалывала щит Деймона в щепки, приучала себя к носке тяжёлой брони, а вскоре скрыла левый глаз за кудрявой чёлкой.   Она не перестала быть собой. Просто пустота в душе наконец заполнились тем, чем должно.   Отто Хайтауэр — сослан на Стену. Алисента Хайтауэр — отдана замуж на Север. Кристон Коль — казнён.   Драконы воцарились над континентом, распростёрли над ним свою тень, но Дейлла не чувствовала былого ликования. В её рот точно набили пепла.   «Всё должно было быть иначе».   Таргариены упрочняли влияние в мире. Это она узнала, когда ей впервые за четыре года пришло письмо, подписанное отцом.   «Союз с Волантисом», «…назовут годом двадцати свадеб», «…нельзя отдать им невест с драконами — прошу, выбирай жениха среди кузенов, и выбирай по уму».   — Я возвращаюсь в Королевскую Гавань, — отрезала она, забираясь на Вермитракса. Деймон так и замер. — Хочешь — лети со мной. Не хочешь — убирайся.   Естественно, кузен полетел с ней.   Они соскочили с драконов во дворе Красного Замка. Навстречу высыпала гвардия, но Дейлла тряхнула головой и оскалилась.   — Проводите меня к отцу.   — Принцесса…  — Вы хотите ослушаться внучку вашей королевы? Давайте, попробуйте.   Хотелось стошнить — эта лживая шлюха не королева — нет, она всегда была ко мне добра — только потому, что ты от её сына-ублюдка. Однако Дейлла сдержалась и прошла в до боли знакомые коридоры. Деймон семенил следом.   Вход в покои Люцериса нашёлся быстро.   — Отец, — начала было она… и встретилась взглядом со своей ровесницей, худой и бледной, в платье с золотистыми рунами.   — Дейлла, — Люцерис смотрел одновременно с сожалением и робкой надеждой. Внук Визериса. Второй Визерис. — Познакомься со своей мачехой, Эллой Ройс.   На тренировке с Деймоном она разбила два щита подряд, и даже так ей было мало.   — Да что на тебя нашло?!  Она не знала. Две жизни подряд Дейллу отодвигали на второе место. Она старалась изо всех сил, ошибалась — но кто не ошибался? — и вставала на ноги. Однако всегда находились те, кого холили и лелеяли, оставляя для неё извинения. Новую жёнушку Люцерис был готов носить на руках. Брал ли он на руки её саму хотя бы раз?   Даже Джоффри с супругой эту боль не облегчили. Куда им.   Когда Рейнира потребовала всех драконьих наездниц (кроме бешеной Дейнис) в тронный зал, Дейлла вступила туда с поднятой головой.   — Бейлон, — попросила Рейлла.   — Визерис-младший, — выдохнула Мейгиль.   — Деймон, — Алисанна улыбнулась, а она рассмеялась про себя: достанется же кузену такое счастье…   — Эйгон, — произнесла всеми обожаемая Лейна, наследница Джекейриса.   Дейлла ловила на себе взгляды. Она не знала, что делать. Память прошлых жизней едва готовила её к подобному. Впрочем, один урок всё же был усвоен — если жаждешь сделать выбор, в битве ли, в жизни, делай его и стой на своём до конца.   Если бы Хелейну не выдали за Эйгона, в тот день она бы не погибла. На себя Эймонду было плевать, но сестра…   — Эйнар, — сказала Дейлла Таргариен. Королева-шлюха одобрительно кивнула.  Свадьбы гремели на всю столицу. Ещё бы — двадцать четыре церемонии пред ликами Семерых и Балериона! Такого праздненства Королевская Гавань не знала никогда, а нечто, хоть бы и примерно похожее, могла наблюдать лишь сто лет назад, на Золотой свадьбе. Иные невесты сияли от счастья, другие же плакали — троим драконьим принцессам предстояло отправиться в Волантис, одиннадцать волантиек оставались в Вестеросе, связанные браком с Веларионами, Селтигарами и самим домом Дракона.   Дейлла пришла на торжество в платье из равно бирюзовой и ярко-зелёной ткани, с сапфирами, вплетёнными в волосы. Одна капля спадала аккурат на чёлку, сверкая, точно второй глаз. Дёрнувшееся лицо бабки стоило видеть.   Эйнар был красив и печален. В чёрном, словно бы траурном камзоле и багряных бриджах он смотрелся бледнее обычного. Когда они приносили обеты и скрепляли их поцелуем, губы принца были холодны.   Дейлла ожидала, что в постели он окажется так же холоден — в конце концов, год назад она покинула его, не дав объяснений. Пряталась на тренировках, в дальних башнях и около моря, гуляя по занесённому снегом чёрному песку. Откуда ему знать, что…   Но Эйнар даже не настаивал. В спальне он надрезал собственную ладонь (он, едва выносивший вид багрянца!) и вжал ту в простыни, сказав, что это будет единственной кровью, что прольётся сегодня.   Принц не хотел делить с ней ложе, не пожелай того она сама. Дейлла не пожелала.   Дни сменялись днями, весна входила в Семь Королевств под грохот бурь и звон колоколов, возвещавших о паводках. Дочь Люцериса жила почти так же, как прежде. Сходилась на мечах, летала и думать не желала о детях. Эйнар… невзирая на отчуждённость, юноша продолжал видеть в ней друга. Лишь друга. И постепенно Дейлла оттаивала, как лёд на Красном зубце. Супруг унял её гнев — абсолютным пониманием и нежеланием причинить боль. Он, как и прежде, накрывал её ладонь, но не смел просить о чтении вслух.   Двое снова принялись проводить время вместе — шутить (юмор Дейллы многие находили своеобразным, многие, но не «слабоумный» Эйнар), танцевать на пирах и смотреть на город, шумно дышащий дымом и смрадом в окна дворца. Королевская Гавань ничуть не изменилась, разве только септ стало меньше.   Какая-то часть Дейллы, всё ещё ощущавшая связь с Высокой Башней, злилась. Другая же — смотрела равнодушно и скалилась. Священнички получили то, что заслужили своей попыткой заполучить власть. Их боги, существуй они, могли бы помочь им. То, что они этого не сделали, говорило само за себя. Принцесса предпочла им Четырнадцать Огней, невзирая на всё, что те сотворили с её рассудком и сердцем.   В магию она тоже едва верила. И потому день, когда среди старых, почти детских гобеленов Эйнара нашёлся тот, где была запечатлена она… стал ещё одним сложным днём.   На полотне оказались вытканы шторм и двое драконов, несущихся к шипящим тёмным волнам. Потом — Флорис, осенённая молнией, с ребёнком в чреве. Глаз, заменённый сапфиром, и собственный глаз оттенка индиго. Её жизнь, о которой Эйнар не мог иметь и представления: силуэт девушки, одиноко идущий около светлых комнат, куда не попасть.   Муж проскользнул в комнату, и она отпустила ткань.   — Ты знал, — слова сорвались с языка хлещущим ядом. — Ты всегда знала!   — Это не имеет значения! — Эйнар вскинул руки. — Ты вспомнила, и ты зла, но твоя злоба рождена из горя предательства. А я не предавал.   — Ты убил меня.  — Защищая того, с кем меня обручили. Кровью и миррой, медью и мёдом… ради тебя я бы тоже умер. И убил.   Дейлла не знала, что ей сделать — закричать, расцарапать чужое лицо или свернуться в рыданиях.   Она вновь устала, сильнее, чем когда бы там ни было прежде.   Сердце ныло так, что окровавленная глазница выглядела пустяком. Эйнар напротив неё был чарующе-красив и невыносимо, отчаянно близок. Она глядела на него — Эймонд, затравленный и измученный, глядел на скорбящую о прошлом Хелейну.   Её костяшки ласково поцеловали.   — Если ты хочешь, я уйду.  Как и все, к кому она тянулась жизни подряд. Как ушла вместе с предателем-мужем, как ушла из жизни там, в сердце грозы…   Дейлле Таргариен не было место ни в одном великолепии. Но ей было место рядом с Эйнаром, и боги свидетели, снова упускать его она не хотела.   Чувства к отцу — отголоски сладкой ненависти и эхо желания. Чувства к девушке-мальчику с большими глазами — что-то, что Эймонд отверг по собственной глупости однажды и чуть не потерял снова.   Поцелуй вышел смазанным, рваным и полным надежды.   — Не уходи.   Всё вернулось на круги своя — если так можно сказать про жизни таких, как они. Дейлла блистала на балах и с головой бросалась в омут интриг — оказалось, словом можно было сечь не хуже, чем клинком, и в обучении этому была своя жестокая сладость. Эйнар вышивал, и Дейлла настояла, чтобы его гобеленами украшали замковые стены. Гости не могли не ахать, супруг краснел, а она увлекала его в поцелуй. Бабочки кружились вокруг них белым вихрем.   Она летала в Штормовой Предел, и лорд Боррос был в ярости, когда внучка швырнула его сына на колени в первом же поединке. Был в ярости — а после горделиво расхохотался.  Она навещала Дорн, ловко маневрируя меж остроконечных скал подле Зеленокровной. Слушала песни Сирот, полные тоски по Ройне, и училась их чародейскому мастерству. Плач летел в небо, а внутри развязывался застарелый узел.   Она посетила и Старомест. Обедневший и обезглавленный, город показался Дейлле чужим — он таким и был, поняла принцесса. Их больше ничего не связывало — леди с карими глазами из Высокой Башни теперь презирала её род, а саму Дейллу бы не узнала.  Она побывала на Пайке и в Утёсе, неслась над Простором и Речными Землями — не чтобы разрушать, а чтобы счастливо кричать, седлая ветра и разрезая облака. Она была свободна.   Именно в Речных Землях, в Харренхоле, до неё дошла весть: королева мертва. Да здравствует король. Дейлла взметнулись ввысь, не обернувшись на странную черноволосую женщину, проводившую её взглядом. Листва чародрев шелестела смехом.   На похоронах Рейниры люди выли и рвали волосы, змей отца — не разодранный, выросший до размеров такой же перламутровой Мераксес — поджёг погребальный костёр. Драконы рычали, а Дейлла почти видела, как среди треска огня, в дыму и искрах, сгорает эпоха. Неслучившаяся война и непролитая кровь. Эймонд Таргариен обращался в пепел вместе со своей сестрой: Хелейна пылала рядом.   Эйнар нашёл её руку и переплёл их пальцы. Принцесса бы улыбнулась, не будь это неуместно на похоронах.  Перед ними лежал весь мир. Они вдвоём — пятое колесо, лишние и чуждые. Самые родные друг другу. Дейлла Таргариен — злая, как тварь Пекла, начитанная, как служитель Цитадели, верная своему роду до упомрачения: закалённый в штормовых водах клинок. Эйнар Таргариен — задумчивый, внимательный и словно сияющий изнутри, видящий сны и заклинающий лёгкие крылья.   Они слишком долго были заложниками семей, клятв и долга. Памяти прошлого, пророчеств будущего. Пришла пора разбить оковы.   Минул день после того, как прах с погребального костра Чёрной Королевы развеялся — и столица содрогнулась. Принц Эйнар и принцесса Дейлла исчезли из своих покоев, оставив залежи гобеленов и сапфировые украшения. Короткая записка гласила: «По следам Элиссы Фарман».   Говорят, в небесах над Крейгом видели лазурного дракона.   Говорят, на западе лежал континент, который ждал, чтобы его открыли.   А ещё говорят, что влюблённые никогда не умрут.