fuck your sanity

Милькевич выкашливает уже вязкий дым из легких, от тонкой сигареты вздымаются молочные облака пара, оседая сизым инеем и Лехе кажется все более, чем просто угождает. Ведь непоколебимое желание закусывать алкоголь никотином каждый раз — блаженная норма, которую, еще по каким либо причинам не приписали в общепринятые стандарты, Леха бы сию петицию подписал безусловно. Так же безусловно он может выкурить за раз пачку всех сижек, сделать сальто назад с окна ангара, встать и пешком дойти до дома только потому, что он пьян. И нет, Леша не любитель бухать, именно поэтому тот без всяких провокаций соглашается провести время с командой после съёмок, проще говоря семейный круг, но в отличии без разговоров о политике и коррупции. Где среди дешёвой еды из ближайшего супермаркета уже по-привычному стоит либо крепкая водка, либо шампанское, если б на должность курьера поставили Монахова, вероятно он купил детское, вероятно на зло. Сейчас же Максу ничего не остаётся, кроме как утолять свой вечный голод после суток плясок с бубном у камеры, вдогонку где-то про себя скрестись на волю, ибо чувствовать себя чужим среди своих — такое себе, честно говоря. И на перебой всей халатности в ситуации и правильности в нем, по аддикции периодически смотрит на Милькевича, который, в свою очередь в этом обделяет полностью, на уме у того всё-таки есть что-то более важное, чем Макс. Его внутренняя маленькая версия капризничает, у нее ведь свои прихоти, Максу же хотелось утолять тактильный голод, а ни только побочку нескончаемых голодовок из-за нагрузки в работе, вопреки тому, что он сам себе начальник и сам себя валит объемом задач. Алексею же не хватало разбавить сок спиртным, как разбавить гнетущий день порцией истомы, хотя это он делает почти без пробелов в календаре. Единственное спасение вытягивает Монахова только тогда, когда отпуская товарищей и дурное ощущение вместе с ними он, перекатываясь с ноги на ногу от холода, на пару с Лёшей в натянутом ожидании транспорта до дома. Макс сейчас точно не в образе, особенно потому, что Леха его по-тупому приобнимает, хоть и вовсе не понимая, где лучше распластать руку. Жмёт меж губ никотиновую палочку, шаркает зажигалкой пару раз, затягивается и когда нароком выдыхает затхло-горький дым в лицо, Максим тычет в плечо в абсурдном жесте, олицетворяющее все уместившееся в нем пренебрежение. Но он не злится, ни сколько, наоборот вздымает краешки губ в неловком смехе, хоть и щуриться от неприятно щекочущего запаха. Эта подростковая романтика парирует чувство неприкаянности, да, Макс не подросток, да, он просто влюблен, а поэтому прощает любые выходки. — Пиздец ты дурак, — Монахов зарывается лицом в ладонь и смеётся, мотает головой в сторону от Лехи, который тянулся вниз, вероятно, за поцелуем, но вышло, как обычно— смазливо. От него веет почти выветрившимся парфюмером, заодно прокуренной кожей с водкой. Макс это улавливает, ему через чур хорошо и в этом он уверен на тысячу процентов. Эконом такси встречает слепящими фарами вместе с грубой рожей водителя, тот молчит даже после того, как с ним поздоровались, скорее всего что-то душевное в нем иссякло окончательно. Леха валится на заднее и сразу канет в молчании, будто алкоголь еще раз вдарил по мозгу, ставя его на режим слоу-мо. Изредка телефон загорается ярче, чем обычно, в такие моменты отчётливо видно ряд подрагивающих ресниц, ровный нос, взъерошенные волосы, от снега они влажные, но от этого лишь будоражнее. Его профиль пятнали чередующиеся уличные фонари, Макс ещё вечность разглядывает рельефы лица, словно не заучил их уже как стишок. За лобовым стеклом же стоял мрак и сквозь толстый слой туч чистого неба не было видно вовсе, снег валил хлопьями, вроде и хорошо и плохо, вроде какой-то мандраж все равно пощипывал с ног до головы. И сия интермедия течет именно так, как и следовало быть: громкая музыка в такси, игра в молчанку, Леха, томная ночь и экстаз, совокупность этого переходит во что-то большее, чем просто в мурашки и лёгкие интрижки. Лично у Максима для Милькевича рассудок в полном распоряжении, поэтому он ни как не может выпутаться из ороговевших мыслей желания напомнить о себе. Алексей откидывает голову на бекрень тогда, когда чувствует чужие пальца на своей шершавой ладони, становится щепетильно, но ему приятно, прям, как и от всего остального. Оба сопряжают зрительный контакт, в это мгновение они как полыхающий огонь сублимирующий восковую свечу, такую невозможно аккуратную, обычно к подобным не хочется притрагиваться, Лехе вероятно тоже. По этой и ещё десятку размыленных причин в голове возвращается к изначальному самоанализу, по крайне мере в его случае это что-то типа бесконечного ковыряния нарыва в стекле глазам. На этот раз - втягивает живот, дыхание задерживая словно перед прыжком в воду, Монахову как воздух из лёгких выбило, на языке ещё вертелась та не сорванная фраза. С него этой интермедии хватило, ему Лехи хватило с головой.

***

Звон щелчка открывания жестяной банки чего-то сопровождается шелестом куртки, крайнее, что делает Милькевич после загнанных друг на друга в угол кроссовок — кидается на кухню. У Лехи то всегда заначка баночки пива найдется и это довольно гармонично рядом с соками, йогуртами и снотворным Макса, впрочем, за исключением давно забытых продуктов холодильник стоял красоты ради со связанным и подкреплённым лишь единым "Да, я буду готовить по утрам". Единственное но — готовить никогда и не умел, кормил только если пустыми поцелуями в щеки или долгими тирадами о запланированной роботе, для собеседника это равносильно затянувшейся ебли мозга, зато подставлять ланиты под сложенные губы ему вдоволь. Их любовь это конфеты с ликёром, это ваниль и пломбир, она растягивается во все стороны латая всю противоположность. Впрочем, Милькевич быстро забывает о любви со вкусом пломбира, сейчас он вытирает с подбородка капли пролитого пенного, в очередную предвкушая глотнуть еще. Это как американские горки: подъем, спуск, снова подъем и резкий спуск, когда Максим застает Леху за очередной добавкой, его кроткость подвергается этому самому резкому спуску в пятки. Весь смысл тонет в оксюморонах, это всё неправильно и чертовски обидно, потому что хотел как лучше, а выходит, как обычно, непонятно. — Тебе ещё не хватило? — Макс давно растрачен в силе на истерику, из собственной обиды уже вытекает сукровица и если Леха не убьет Монахова, то он сделает это сам. — Мне не нравится, что ты стал склонным к алкоголизму. — Макс, ты бредишь, расслабься, — срывает с иронично вздымающихся краешков губ, смотря то в глаза, то на сжатую железку. — Я ещё и брежу! У меня сил просто не хватает на тебя — здравость граничит с изнемоганием, его бесит и чертов Леха и этот разговор, его бесит как болезненно покалывает рука, когда он резко вздымает их от накатившей злости в капиллярах. — Чо ты бесишься то? — Милькевич правда не понимает, на что тот так долго скребётся, вздымая брови в недопонимающем жесте. — Заебал со своей правильностью, Леша смеется, Леше смешно и он это всем своим видом показывает, как-то издевательски, но не слишком грубо, идеальная середина лишь бы выбить из колей. У Макса совсем не остается слов, как бы ещё выразить свою злобу, поэтому он что-то мямлит себе под нос, нервозно сжимая подол мешковатой толстовки. Леха бы его понял, если бы не эта зацикленность, кровь в нем кипит, а прихоть внутри просит заткнуть хоть как-нибудь. Макс его проглотил с головой, обсессивно-компульсивно вывернул, а по итогу пустые разговоры и долбежка в стену головой без каски, совсем не то, чего бы хотелось. Алексей нисколько не стопорится тогда, когда шаркает и жмется в дверях, руки по аддикции тянутся, за ними тянется тело, губы, а Максим парадоксально ерзает, но ведь нравится же. Особенно нравится, если грубо мнут, сжимают, атакуют поцелуями, как банк должника, с причмокиваниями, с охами и вздохами в рассыпную, словно те играют в салочки до удушья, такая асфиксия его сводит. Сбившееся дыхание и мычание расплавляет полностью унося куда-то на просторы кровати, все мысли откинулись вместе с телом на пелену — своеобразное продолжение ссоры, в которой обиду принято закусывать нижней. Наконец можно заткнуть его нескончаемый поток вызывающих словечек и каверзных криков, на которые ответ искать крайне трудно, особенно когда буквально под тобой ворочается эта истеричка, по другому не назовешь. В этом нет конца раздора, Леха прибрал его к рукам и теперь это их прерогатив, хотя по факту все то же руганье со своими странностями. Сейчас же главный стимулятор руки и все их возможности — эквивалент словесному поединку, изо рта срываются нынешне исключительно похабные звуки вперемешку с чужим именем. Милькевич проводит вдоль по животу вниз, Максу словно кубики льда легли на кожу, он содрогается в какой раз выразительно издавая полустон-полумычание. Ему то нравится наблюдать за вздымающейся грудью, за насупившимися бровями и залитыми краской щеками, как он прогибается, снова и снова приподнимаясь над одеялом, замечательно.. все именно так, как и хотелось видеть. Да, Леша сейчас пьян, нежен и груб одновременно, это заставляет Макса только чётче и шире раздвинуть ноги, всего лишь малейшая приятность в умопомрачительной диффузии. Он останавливается на незначительной части ряда манипуляций, просто Монахова на большее не хватает, у которого дыхание перекрыто невзначай полностью. — Быстрее, прошу.. Довольно лаконично, зато Милькевич понимает все в наилучшем образе, хоть и от фразы его окидывает мурашками вместе эрекцией воспламеняющейся в геометрической прогрессии. И до чертиков внутри ликуя, как же он гениально перевел на сто восемьдесят градусов капризного Макса, что теперь просит, нет, молит сотворять с ним такие вещи, за которые в любых других ситуациях только послали бы. Прямо-таки магия или это так детородный орган внутри сказывается на поведение, вариантов много, а исход все равно один, в этом весь кайф. Поэтому, когда Макс толкается чуть заметно несколько раз навстречу привнося какую-никакую инициативу, в ответку по рёбрам проводит сразу вжимая в кровать теперь на раз сильнее. Сейчас накалывается резкость, рывки ускоряются и на этот раз выбивают первый цельный стон, стоило только взять правильный наклон, и ведь не прогадал. Максим с головой растворяется в соблазне, теряя своё дыхание от переизбытка ощущений и запрокидывает назад голову, содрогаясь всем телом и ловя удовольствие, не сравнимое ни с чем, ведь Леха нарабатывает толчки, да так, что бы выбивали всю дурь из тела. Монахов "заканчивается" быстро, полностью обмякает, переставая контролировать процесс, впрочем, Алексей от него сильно не отставал, на гране быть с концами выжатым. Выжатым за секунду до безумия, до удара молнии, мгновение застыло в моменте сквозь головокружения, имя вырвется со стоном в оргазме, прежде чем звон в ушах полностью облепит слух. Леша поддается только желанию, непрерывному и настойчивому до такой степени, что держаться вдали и не заходить в этот самый манящий туман становится невозможно абсолютно. Внутри крутятся узлы, это приятно, сладко сахарно, прям ноги от повышенного сахара в крови дрожат — маленькое послевкусие. Сопряжает зрительный контакт и восстанавливает дыхалку в чужие губы, словно только что закончил марафон дневного бега. И знал бы тогдашний Макс, к чему приведёт, казалось бы, очередная глупая ссора — свернул язык на мертвые узла, наверное..