Первый снег

— С первым снегом я уйду. — Гарри не отрывал взгляда от окна, за которым косые струи октябрьского ливня искажали мир до неузнаваемости. — Даже если я не пущу? — Я уйду, — с грустной улыбкой обернулся Гарри к Абраксасу. Прижал ладонь к его щеке в нежной ласке. Абраксас промолчал, закрыв глаза и впитывая всем собой тепло чужой ладони.

***

Впервые он увидел Гарри в день весеннего равноденствия. Как хозяин земель он традиционно присутствовал на празднике, пусть и не принимая участия в забавах и уходя почти сразу после зажжения костра. И он прекрасно знал каждого, кто жил на его земле — все они платили ему за это, в конце концов. Темноволосый юноша, вокруг которого стайкой крутились девушки, а тот сидел беззаботно на земле, подогнув ноги, смеялся над их щебетанием и плел венки из травы и одуванчиков. Он даже не повернул голову, когда Абраксас подошел к нему, хотя девушки, тревожно зашумев, отошли в сторону, подчиняясь холодному требовательному взгляду. — От моего венка вам ни толку, ни удовольствия не будет, господин, — отозвался парнишка, не отрывая взгляда от последнего сплетенного венка, который крутил в руках. — Да и не плету я мужчинам, вы не в моем вкусе. Абраксас не видел его лица, но почему-то не сомневался, он усмехается. Насмешничает и не думает то скрывать. — Кто ты? — Меня зовут Гарри, господин, — хихикнул он и отложил венок в сторону. А затем откинулся назад, почти падая спиной на землю и упираясь на локти — и Абраксас увидел его лицо. Он действительно был молод, с мягкими чертами лица, тонкими губами и смешливо горевшими зелеными глазами. Колдовскими глазами. Глазами, которых никогда не могло быть у человека. Абраксас облизал внезапно пересохшие губы. — Это моя земля, Гарри. — Он продолжал чеканить слова, как и положено недовольному лорду, на чью землю вторглись без разрешения. — И это мои люди. Назвавшийся Гарри засмеялся. Абсолютно обычный смех, звонкий, юношеский, а все равно Абраксасу будто чудилась в том весенняя капель, треск костра и шелест разнотравья. — А это мои венки, — блеснул белоснежными зубами в улыбке Гарри. — Сплетенные с травы и одуванчиков, которые породила земля под твоими ногами. Или этот «бурьян» тоже в твоей собственности? — Он растет на моей земле. — Абраксас носком туфли постучал по земле, поддерживая предложенную юношей игру. — Фу таким жадным быть, пусть в твоих словах и есть логика, — надул губы Гарри. А затем неестественно плавным движением вскочил на ноги, будто вместо костей у него податливый воск. — И что ты хочешь за свои одуванчики и травы, которые пошли в мои венки? Когда Гарри стоял вот так возле него, он оказался таким… изящным. Еще более хрупким чем казался, даже — особенно — в своих свободных штанах и рубашке. Низким, даже встав на цыпочки он цеплялся макушкой за подбородок Абраксаса. Абраксас хищно раздул ноздри. Инстинктивно, бессознательно — он не зря был хорошим дельцом, выгоду он чуял всем нутром. Да, он не мог определить, кто же — что же? — этот Гарри такой. Какое существо или дух прячется под маской беззаботного юнца. Но это было абсолютно неважно, ведь Абраксасу было что просить — и какая разница кто поработает вместо джина, исполняя желание. Абраксасу было что просить для себя. Для Люциуса, с трудом переживающего смерть матери. Даже для Тома, чье безумие с каждым днем становилось все сильнее, пусть и видимо пока было только самым близким. Он мог просить, что угодно, ведь существо перед ним никак не обозначило рамки; разве что только венок и не мог попросить. — Моррис. — Что? — действительно удивленно переспросил Гарри, даже встал на полную стопу, не удержавшись на носочках. Абраксас придержал его за локоть, мягко и осторожно, отпустив сразу, как понял, что больше его помощь не нужна. — Ты станцуешь моррис. Вместе с моими людьми, — повторил спокойно он и мотнул головой куда-то в сторону, где продолжали люди готовиться к празднику. Гарри молчал, задумчиво выискивая что-то на его лице. А затем усмехнулся, кивнул лихо: — Хорошо!

***

Нарцисса негромко напевала, вышивая что-то. Люциус дремал, положив голову ей на колени. Гарри, сидя на ковре перед ними, рассказывал сказку — наверное, сказку — в ритм напева Нарциссы. Абраксас перевел взгляд на камин, растопленный только для атмосферы, а затем и вовсе закрыл глаза. Горел июль, жарко горел. Зеленели сады, наливались соком и цветом фрукты. Вовсю бегал уже молодняк скота. Магический мир же замер в хрупком равновесии, будто застыв в янтаре дурных предчувствий. Люциусу наконец-то прекратили сниться кошмары о матери, и Абраксас не знал кто больше этому помог: Нарцисса или Гарри. Было сложно уговорить Блэков отпустить их малолетнюю дочь на все лето в чужой дом — и никакие договора о помолвке не служили оправданием. Только желание самой Нарциссы помогло, такое взрослое, совсем не по возрасту тринадцатилетней девочке — и клятвы на крови, принесенные Абраксасом от имени всего рода Малфоев. Гарри же и вовсе был чудом. Хрупким. Нереальным. «Я люблю Люциуса, он часть меня, как я могу стоять в стороне, когда ему так больно?» — говорила Нарцисса не пряча взгляд. «Он хороший мальчик со сложной судьбой. Пусть скорбные складки как можно позже появятся у его губ», — говорил Гарри и невесомо касался лба Люциуса. Все было мирно и это пугало Абраксаса сильнее всего. Ведь чем слаще затишье, тем безжалостней будет буря.

***

Абраксас не мог не любоваться Гарри. Его свободой, его жизнью. Тот бегал босиком, со смехом отказываясь от любых увещаний надеть все ж обувь и не доводить домовиков до припадка. Гарри стрелял лукаво глазами, прикусывал губу, смеялся так одуряюще — у Абраксаса замирало что-то в груди. Что-то совсем странное, хрупкое, неизвестное. Безгранично важное. Трепетное. Сокровенное. Они спали вместе, и Абраксас ловил каждый стон Гарри как последний. Прикусывал и целовал, пил его вкус — как нектар. Он ласкал и принимал ласки, он жил… Страшно подумать, он раньше будто и не жил. Катарина была другом, товарищем, поддержкой, прекрасной матерью. Она была его семьей, но оставалась бесконечно чужой почему-то до самой смерти. Да и после тоже. Ведь Абраксас больше переживал о Люциусе, трепетно привязанном к матери, чем о уходе женщины, чей срок был отмерян еще два десятилетия назад безжалостным проклятием безумца. Он негодовал, что она ушла так не вовремя, сожалел, что сын увидел ее смерть лично, впитал в себя все крики сводящей с ума боли, которую испытала она в момент смерти. Абраксас, если честно, долгое время считал себя и не способным на истинные привязанности, слишком холодным для них, искалеченным войной и ранней потерей всех близких. Оказалось, его просто неправильно грели. Не те. Не так. И теперь он жил, впервые жил настолько полно и оттого каждый новый день был страшнее предыдущего. Слаще и отчаяние. Безумней.

***

Гарри ушел с первым снегом. В первые дни ноября. Исчез, испарился и только полевые цветы да букеты из листьев, раскиданные по всему поместью, доказывали, что Абраксасу он не приснился. — На смену зиме всегда приходит весна. — Нарцисса была спокойно-задумчива, как всегда, много взрослее своего реального возраста. — Мы дождемся, отец. Зима не может длиться вечно. — Люциус обнимал Нарциссу за плечи, позволяя опереться всем телом об него, поддерживая, защищая и пряча. Выгорело лето. Осталось лишь холодное поле да приближающийся темный зев семьдесят второго года.

***

Год шел за годом, все как один одинаковые, все как один — сплошная зима и ни следа весны. Том окончательно сошел с ума, Люциус постепенно перенимал дела, окунался в превратности бизнеса, Нарцисса заканчивала Хогвартс. У Абраксаса хватало дел, и он заставлял себя работать и работать, все лишь бы ночью прийти в спальню и упасть, уснуть сразу же — не вспоминать, не думать. Разгоралось лето семьдесят седьмого года, когда Нарцисса привела в их дом странную рыжую девушку в легкомысленном белом платье в зеленый горошек. Абраксас молча отложил документы, над которыми только что работал, в сторону, приподнял бровь в немом вопросе, смотря на невестку. — Это Лили, — пояснила Нарцисса. — Мать Гарри. Он не удержал лицо. Чуть ли не впервые в жизни, просто не смог. Рот дернулся в странной гримасе, а внутри вспыхнул гнев, пусть почти сразу погасший усилием воли. Слишком доверял и уважал он Нарциссу, не в ее характере были настолько глупые шутки. — Я сама, — голос у Лили был мягкий, будто чуть мурлычущий. Она щурила глаза словно рыжая кошка и только мерцали насмешливо ее зеленые глаза. — Гарри, которого ты знал, Абраксас, сын рода Малфоев, родится из моей утробы. О, нет, не сейчас, сперва еще моему избраннику придется доказать, что он достоин дара вкусить мою любовь, но когда-то — да. — Кто ты? — Он будто слышал эхо себя-прошлого. — Я — Лили, — насмешливо покачала головой она. — И это лучший ответ, который ты сможешь получить на свой вопрос. — Почему? — О, а на этот вопрос мой будущий сын ответит себе сам. На самом деле, я не совсем понимаю, что он нашел в тебе, но коль уж таково решение Гарри — пускай. По правде, я сперва не собиралась с тобой встречаться. Но ты так отчаянно эти годы жег костры, что даже я впечатлилась — даже старуха Мааб впечатлилась, а это что-то да значит.

***

Гарри Поттер родился жаркой ночью, когда август сменял июль. И Абраксас позволил себе напиться, смотря на колдографии младенца — с яркими колдовским, совершенно нечеловеческими зелеными глазами.

***

— Я так подумал, тебе абсолютно точно нужен веночек. Из одуванчиков, — насмешливо щурился семнадцатилетний Гарри Поттер, лучший друг его внука Драко, сидя на кровати. Абраксас вздрогнул, громко выдохнул, не веря. — Однозначно из одуванчиков, — будто продолжая разговор с невидимым собеседников закивал Гарри, — да. — Зачем? — Он не слышал собственный голос, даже не совсем понимал — Абраксас смотрел и боялся моргнуть. — Возрождение же, — засмеялся Гарри и подскочил, одним движением оказываясь подле Абраксаса. — И новое начало.