Дыши со мной в унисон

Никто не услышал звонкий стук каблуков, быстро приближающийся к всеобщему веселью. Ребята смеялись и шутили, кто-то под вой толпы и барабанную дробь, громко отбиваемую о дерево, прыгал сальто со стола, а ему восторженно аплодировали и свистели коллеги: ну ты и даёшь, а! - Какого черта здесь творится? - А это уже слышат все и мгновенно притихают. Холодный, сквозящий зимним злым ветром, тон голоса, бьёт по ушным перепонкам. Дубин, стоявший чуть поодаль, - в одной руке бутерброд, в другой папка с делом - поджимает губы, зная: начинается. - МарьАндревна, а мы тут это... - Я вижу, что не то! - Резко перебивает Архипова кого-то из толпы. - Я вижу, что вы здесь, вместо работы, занимаетесь каким-то непонятным этим! - Она гневно осматривает подчиненных. - Отчёты сдаваться вовремя должны, дела рааарываться должны а они тут - это! А потом почему-то не успели, забыли, сейчас доделаем. Дубин! - Парень ойкает и чуть не роняет свой обед, коллеги осторожно расползаются по сторонам и теперь взгляду, ничего хорошего не сулящего, предстает рассеянный парень. - Объясните, что здесь происходит. - Почти приказ. Чёткий, стоящий звоном в ушах. - Так ведь обед, Мария Андреевна... Перерыв, вроде как, у нас. - Он неуверенно, но чётко отвечает на вопрос и вновь теряется под прицелом прозрачных глаз Архиповой. Какого вообще?... - Обед - это когда едят, Дубин, или вы забыли? Напомнить, может быть, что такое дисциплина на рабочем месте?! Или на перерыве можно делать все, что душе неугомонной угодно? Занимаетесь Бог весть чем, а дела, как есть, так и остаются нераскрытыми! - Женщина повышает голос и тот взлетает едва не до небес, заставляя её подчиненных потереть уши. - Вы, - она пальцев тычит в Диму, - Наведите здесь порядок! Сейчас же. - Зло плещет начальница почему-то именно ему и остаётся лишь кивнуть, едва не попятившись. - Это всех касается. Работать! Она на пятках разворачивается и, вздернув голову, бешеным ураганом устремляется к своему кабинету, вновь отбивая ритм своими каблуками, чей стук рекошетит о стены и заполняет собой все пространство. Какое-то время в участке царит лишь гробовая тишина, да тиканье часов. Никто не решается сказать ни слова, лишь косятся на несчастного Диму, застывшего каменным извоянием. - Что это сейчас было? - Кто-то тихо все же прервает молчание и слышится лишь шелест людей, да шепот бумаг. - Чего она на тебя так взъелась, если ты даже не при делах был? Дима стоит неуверенно - теперь вновь все внимание коллег коллективно устремлено к нему, да и сам Дима в общем-то, был бы не против знать ответ - почему весь праведный гнев начальства обрушился в полной мере именно на него. - Кто же её разберёт... - Он шутит неумело, машет рукой и все легко подхватывают. Кто-то начинает лениво пятиться к своему рабочему месту, а кто-то, все еще удивлённо подняв брови и состроив глупое выражение лица, сверлит Дубина глазами, будто он - самое интересное, что вообще можно было отыскать в этом участке. - Да недотрах у неё. - Зло плюет Степа и с отвращением косится на кабинет начальницы. - Или эти дни. Или вина загрызла за дронов этих чёртовых. Вот и злая, как собака ходит, срывается. - Степа подходит к Диме и хлопает его по плечу. - Ты не переживай, Димка, послать её и её закидоны надо - да и только. *** Послать её Дима откровенно хочет уже через неделю после происшествия, потому что тех его пор, он становится едва не личной грушей для Генерал-Лейтенанта Архиповой, которая, дай только повод, готова была придраться именно к нему: - Дубин, где отчёт Степана? - Резко спрашивает женщина и нервно сжимает руки в кулаки, повышает голос. - Чтобы был на столе ровно в 6 часов вечера, Дубин! - Степа виновато косится на друга и неловко пожимает плечами, а Диме остаётся только шокированно смотреть вслед уходящей начальнице. - Товарищ лейтенант, какого черта в кофемашине закончилось молоко?! Так сложно залить? - Парень закатывает глаза, но спорить не решается. - Дмитрий Евгеньевич, вы уж будьте любезны глазки не строить кому попало на рабочем месте! Совесть хоть имейте, у нас в стране это запрещено! - Ядовито выплевывает Мария Андреевна и издевательски смотрит в сторону Дубина, который что-то увлечённо рассказывал коллеге секунду назад. Оба мужчины краснеют. - Адекватность где? - Шипит Архипова. - Оставьте свои детские каракули дома, а здесь будьте добры работать хоть иногда! - Она смотрит на рисунки на Димином столе, а его лицо в момент краснеет, и Дима молит всех Богов, что она не увидела свой собственный портрет среди всех его набросков. Апогей отсутствия здравого смысла наступает, когда Дима, как истинный джентльмен, помогает встать молоденькой девочке-стажерке, когда та подскальзывается на скользком паркетном полу участка. Дубин придерживает девушку одной рукой за локоть, а второй рукой бережно обнимает за талию. - Дубин! Черт возьми, что вы себе позволяете?! - Гневно орёт - никогда не кричала, а лишь повышала голос, и тут - на тебе - Мария Андреевна, не весть откуда появившаяся в поле зрения. - А вы, - она кивает несчастной девушке, оказавшейся в эпицентре апокалипсиса, - Вы ходить только вчера научились, под ноги смотреть никто не советовал? Она победно смотрит на не на шутку шокированного парня, и, кажется, во взгляде её плещется адский огонь. Девчонка стремительно краснеет, одергивает от себя руки Димы и в глазах ее застывают слезы от такого унижения, за которым уже наблюдает весь участок. Только пришла - и пожалуйста. Степа зло сжимает кулаки. А Дима, помогающий коллеге встать до конца, понимает, что это - предел. Оскорблять не по делу его самого? Пожалуйста, Мария Андреевна, нате! Но унижать других за просто так - нет уж, товарищ Генерал-лейтенант, увольте. Непринуждённо стряхнув с пиджака девушки пыль и убедившись, что она ничего себе не повредила, парень поднимает злые глаза на Архипову. - Вы сейчас не правы и, в первую очередь, не передо мной, а перед этим человеком, перед женщиной, - Он говорит медленно и чётко, наконец, готовый дать достойный отпор. - Это не профессионально, Мария Андреевна. Женщина стоит в ауте и в ничем нескрываемым шоке, глаза нервно и - ничего себе - виновато бегают по тихо утирающей слезы девушке и совсем не хотят смотреть на уверенного и такого грозного сейчас Диму - чтоб его черт побрал! - Дмитрия. - Простите, он... Дмитрий прав. Я приношу вам свои извинения, я не имела права так говорить. - Девочка неуверенно кивает - нужно ли вообще кивать? - в ответ, и глаза Марии на секунду наполняются искренним сожалением, что, наверное, чудится всем, всеобщее помешательство, так сказать. - Дубин, ещё один прокол, хоть малейший, и я внесу выговор в ваше личное дело. Насточертели. - Она быстро удаляется, оставив после себя вновь руины и непонятки в глазах подчиненных. Дима все ещё недобро смотрит и сжимает челюсти. В кабинете Архипова только падает на диван и закрывает лицо руками. - Пока я академию заканчивала, этот мальчик девочек за косы дергал и деньги с обедов копил на чипсы из ларька. - Она констатирует факт и выдыхает тяжело, подтягивает ноги к груди, обнимает колени руками. Как же она, черт возьми, устала. Нужно переосмыслить все жизненные ориентиры и проверить моральный компас - не забарохлил ли, часом? И ладно Дубин - тормоз, который сделать первый шаг боится, поговорить боится, будто она его съест... Девочка несчастная, только в участок пришла, в чем перед ней виновата? Пульс бьётся о виски, она сама себе удивляется, поведению своему, чувствам своим - на все, что можно только - на то и смотрит шокированно и удивленно, не узнает в себе - себя. И это страшно. Тяжело в свои года и при своем-то жизненном опыте вновь возвращаться к рефлексии. Особенно, когда дело касается Димы Дубина. - Что ты творишь, Архипова? - Тихий шепот ударяется о глухую стену тишины и в ней же растворяется. *** Коллеги начинают уже шептаться и делать ставки, к чему в следующий раз решит придраться их начальство: наверняка не понравится, что у Димы рубашка застегнута не на все пуговицы или, может быть, в файлик свой отчёт не вложит? Но, почему-то, к всеобщему удивлению, Архипова перестаёт доканывать парня и оставляет его в покое. В общем-то, она оставляет в покое всех, не говорит ничего даже о дисциплине и сдаче отчётов вовремя. Женщина практически перестаёт выходить из своего кабинета, делает это крайне редко, на случай необходимости, и просто ведёт себя ужасно странно, отстраненно - Мария, конечно, не отец всея участка ФёдорИваныч, но ранее была чуть более участливой к жизни коллектива и в целом - участка, нежели сейчас. Марии Андреевне в глубине души, хоти она когда-то в её наличии и сомневалась, кажется, что с её рассудком играет какой-то злой гений, дёргает за ниточки, как марионетку, иголки ещё зачем-то в грудь втыкает. Наверное, веселее чтобы было - будто не хватает и так головной боли от недопонимания собственных же чувств. И первое, что приходит в светлую - скорее, только цветом - голову - просто закрыться, запереть себя на семь замков, абстрагироваться, не думать об этом, больше времени - нервные клетки бунтуют: куда ещё больше? - отдавать работе. Дубин же лишь отмахивается от подколов товарищей, от всеобщих рассуждений на животрепещущую тему: что же заставило их любимое начальством отстать от него и, в общем, от всех?  Все ещё извиняющимся взглядом Дима смотрит на девочку-стажера, которая теперь предпочитает обходить его стороной, находя себе приятное общество в виде Катерины, Степы или кого-либо другого, но только не Димы. В голове его - неясность, непонимание. Чем он заслужил к себе такое, совершенно, простите, идиотское отношение?! Чем? Почему теперь она на него внимания не обращает? Стоп, а ему хочется? Ему самому теперь кажется, что у Архиповой кризис среднего возраста, ПМС, отсутствие сексуальной жизни, ретроградный Меркурий и полная Луна - что там ещё может повлиять на такое поведение с ее стороны. Потому что иначе объяснить всю происходящую странность, он не в состоянии. Пряча рисунок с ее изображением, в самый дальний ящик стола, Дима трясёт головой в желании больше не думать об этом. Когда все началось? Наверное, ещё в суде, когда Архипова нежно окинула его - именно его, Дима точно в этом уверен - взглядом, легко, едва заметно, улыбнулась одними уголками губ и тут же опустила глаза. Что это было Дима не понял до сих пор. Может, ему и вовсе почудилось? Так сказать, проделки шокированного разума, шутки мозга? Он не знает. Но после этого остатки крыши у Димы сносит окончательно и капитально: он засматривается на Марию Андреевну исподтишка, держит взгляд пару секунд и быстро стыдливо одергивает голову в другую сторону; он втихаря, пока никто точно не видит, корпит над бумагой, набрасывая неосторожными штрихами наброски с лицом одного только человека; он смущается и краснеет, когда в участок заходит начальница - как всегда гордая, статная, грациозно обходящая своих подчиненных. И с таким противоречием Диме жить сложно, ужасно невыносимо: влюбиться в человека, который, по всей видимости, его презирает. По-крайней мере, раньше хоть открыто презирала, а теперь вообще неясно её к нему отношение. И что лучше Дима тоже не знает. Он вообще что-нибудь знает в этой жизни теперь? Кажется, что нет. *** На пятницу назначают праздник в честь Дня Защитника Отечества, 23 февраля. Дима только поджимает губы, когда Архипова своим фирменным, роботизированным будто, тоном сообщает новость, а ребята радуются и посвистывают, счастливо аплодируя этой идее. По идее, должны приехать люди с верхушки, на столах будет стоять дорогое шампанское, которое быстро заменится заботливо кем-нибудь припасенными коньяком, водкой и, возможно, даже самогоном, потому что "работа такая, нервная", все тихо - или громко, это уже, как пойдёт - напьются в стельку, а потом будут петь пьяно песни, не попадая в ноты, да и впринципе - не петь, а скорее выкрикивать из себя слова песни. Дима не любит подобные "тусовки" - к концу праздника все сидят не в состоянии и слово вымолвить, но все еще туго вещают о проблемах мирового масштаба. Мирового - только по их мнению, потому что Дима не считает вопросы, поднятые на обсуждения в таких ситуациях, таковыми. Да и в общем, Дима внутренне протестует, совсем не понимает, к чему закатывать такой праздник, если работы выше крыши, дел нераскрытых невпроворот? Для чего и для кого? Мария Андреевна легко улыбается - впервые за долгое время так искренне и спокойно - коллегам в ответ на их бурное ликование, и взгляд её сталкивается с глазами Димы. Она смотрит пару секунд буквально, и Дубин теряется; в её глазах читается улыбка и... смущение? Ровно так же, как и в суде, она отводит глаза и буравит пол. А Дима совсем не знает, как ему реагировать и стоит ли вообще. Впрочем, теперь он уверен, что тогда ему точно не почудилось и он не сходит с ума. Хоть одна хорошая новость в череде бессмыслицы. Зато Архипова всю последующую неделю не сидит вечно в кабинете, а выходит и осторожно, будто почву нащупыаая, контролирует работу подчиненных, обменивается впервые лёгкими фразами с коллегами, не сквозит холодом и даже никак не пытается задеть Дубина - совсем наоборот, хвалит за чёртов отчёт об отлично проделанной работе, перед всем коллективом хвалит и искренне распинается - мол, так и нужно, друзья, расследуем дела, пишем подробный отчёт! берите пример, мол, с Дмитрия Евгеньевича - отличный сотрудник, профессионал! а какие фотороботы составил - вообще талант! Тронулись глыбы льда годовой выдержки - сорваны всякие границы и Архипова смакует на языке лёгкий, чуть с остринкой, вкус влюблённости. - Пока я академию заканчивала..., она осекается в своих размышления, спотыкается о собственные мысли. - И что с того? А Дима стоит, красный весь уже, и шокированно глазами хлопает. Он не знает, о чем думать в первую очередь - о том, что начальница, оказывается, так высоко ценит его профессиональные навыки или о том, что он пишет отличные фотороботы. Поэтому думает Дима о том, как бы снять со своего лица все багрово-красные тона. Коллеги на него вновь таращатся, как на белую ворону, кто-то просто одаривает его ободрительным взглядом, кто поближе сейчас - с уважением тянется за поздравительным рукопожатием, и все, что остаётся лейтенанту - ответить коллегам, лаконично отблагодарить Марию Андреевну и, зачем-то, кивнуть ей. И получить ответный, еле видимый кивок, лёгкую улыбку и вновь тот же отвод глаз. Теперь он совершенно точно ничего не понимает. *** В назначенный день никто по домам не расходится, все прибирают рабочие свои места и сдвигают, готовят столы для праздника: растилают одноразовые скатерти, выставляют салаты, горячее, закуски и алкоголь. Приятная предпраздничная суета подхватывает и Диму, он помогает ребятам и забывает ненадолго о своих мыслях о внезапно переменевшемся настроении Архиповой. К слову, когда уже все готово, выходит Мария Андреевна, сегодня - не в повседневно строгом пиджаке и юбке-карандаш, а в элегантном, но сдержанном платье, струящимся по изгибам тела, и Дима от этой картины вмиг теряет возможность говорить, слышать, думать. Вокруг вдруг - какафония из звуков, белый шум, кажется, кто-то просит его поставить тарелку с оливье. Он вообще теряется - только и делает, что глупо таращится на женщину, хлопает длинными русыми ресницами и машет что-то неопределённое коллегам. Генерал-лейтенант проходит мимо него, одаривает нежной - ему, наверное, показалось - улыбкой; и за ней шлейфом благоухает цветочный парфюм, и походка её уверенная и выверенная, и подбородок ее высоко вздернут, и Дима, кажется, совсем голову потерял. Женщина грациозно шествует к только прибывшим гостям. Жмёт каждому руки. Какой-то тип, уж больно крысиной наружности, с наипротивнейшими усами и лысиной смачно целует тыльную сторону ладони Архиповой и пытается смазанно поцеловать ее в щеку, но она быстро отворачивается так, что никто из наблюдавших за этой сценой, не замечает ничего необычного. Никто, кроме Димы, рьяно сжимающего кулаки. *** Проходит часа три праздника: кто-то уже ушел домой, ссылаясь на ждавшую там семью, жену, собаку или хомячка, а кто-то уходить не спешит, лишь подливает в рюмку горячительного и затевает новый разговор с товарищами. Диме уже до одури скучно и даже комкать салфетки и делать из них подобие цветов становится чем-то неинтересным, и хочется ему побыстрее оказаться дома; к Диме пытается клеиться какая-то девушка-стажёр, на днях буквально пришедшая в участок. Он имени её толком не помнит - то ли Лизавета, то ли Елена, но не ступорит её действия и старается сесть так, лишь бы только она не загораживала угол обзора на его обожаемую Архипову. Лишь бы не мешала. К слову, когда вдруг Генерал-Лейтенант стала его он уже не помнит, просто так называть её теперь, после пары рюмок алкоголя, Диме кажется уместно. Почему-то. Весь чёртов вечер тот самый мужичок с тоненькими ручками, с жалкой лысинкой, маленькими серыми глазками и реденькими усами клинья свои мерзкие к Марии Андреевне подбивает - по-крайней мере, так искренне считает Дима, заливший в себя явно больше положенного. А если учесть, что раньше Дима старался не пить, то дело совсем плохо. Степа сжимает его плечо и осторожно, привести в чувства ради, бьёт по щекам, твердит что-то о том, что ему хватит, Лизавета-Елена кладет голову ему на плечо, и пахнет от неё приторно сладкими, дурманящими и противными ему совсем, духами, но Дубин только отмахивается от ребят, продолжает настойчиво буравить глазами Марию и наблюдать за омерзительной сценой. Он не пьян совсем, нет, конечно! Просто фокус его внимания устремлен только на начальницу, всего остального мира уже не существует вовсе. А существовал? Собственно, сама же Архипова, кажется, совсем и не против была склизких ухаживаний со стороны мужчины - по-крайней мере, она не отталкивает того, когда он пытается её обнять, поцеловать раз в 25 - Дима считал - руку или ужасно громко чмокнуть в щеку. И Дима совсем не замечает осторожные взгляды женщины, чьи губы каждый раз разочарованно поджимается в наблюдении за ним самим и его спутницей. Девушка рядом льнет к Дубину и тот инстинктивно обнимает её свободной от рюмки рукой, продолжая наблюдения, а Архипова - бестия, чертовка! - сама уже тянется к противному мужику и что-то воодушевленно отвечает на его росказни. Дима думает, что вечер обещает быть ужасно долгим и ужасно пьяным. И когда включают музыку и первой песней нерадивый диджей даёт медленный танец, Димины подозрения подтверждаются и праздник становится заметно пьянее и грустнее: Мария Андреевна выходит из-за стола с этим неприятным типом, испортившем Диме настроение в край, под руку и мужчина утягивает её в тягомотные движения танца. Сделаешь ты, наконец, хоть что-нибудь, Дубин? Губы у Димы дрожат от обиды невесть, за что, кулаки сжимаются и отчаянно хочется отодрать чужие склизкие ручонки от тонкой талии Архиповой, до одури хочется обнять её самому и сказать, что никакой придурок больше не посмеет так её касаться. Он не знает, нужно ли это самой Марии Андреевне, но ему это необходимо сейчас так же, как и дышать. Девушка рядом с ним ойкает - уж больно он сжал руки: - Может, пригласишь меня на танец? - Пытается прокричаться она до Дубина и он, к удивлению, не видит поводов ей отказывать. Если Архиповой можно обжиматься с каким-то левым, к тому же, таким мерзким, типом, то почему ему нельзя? Он за руку пьяной походкой выводит девушку из-за стола и медленно двигается с ней в ритм песни. Дубин думает, что, если закрыть глаза, то можно представить себе Архипову: талии её он, конечно, не обнимал, но яркое воображение никогда его не подводило. И сейчас подвести не имеет права. Лизавета, как все-таки оказалось, зовут его даму, крепче прижимается к парню и кладет голову на его плечо, обнимая его так крепко и верно, и Дима думает, что совсем не лишним будет здесь идея девушки положить его руки ей на ягодицы. А она радостно молчит, довольная тому, что парень руки совсем не убирает, и улыбается своим мыслям - как же повезло-то ей сегодня! "Твою мать" - только и думает Архипова на выдохе - если вообще можно подумать с придыханием - за этой душещипательной сценой. Актёры завидуют и нервно курят в сторонке, видимо. В сердце что-то болезненно екает и щемит - невралгия, скорее всего. Дима жмурится крепче, чтобы не ощущать сладких аромат духов спутницы и всеми силами представляет себе томный аромат парфюма Архиповой, думает о том, что, наверное, никогда бы не позволил бы с ней такой жест, потому что это некрасиво, неуважительно до ужаса, думает о том, как платиновые волосы бы щекотали ему шею, подойди женщина в танце ближе, думает о том, как хочет почувствовать тепло её тела, аккуратно обнять за талию, чувствуя под руками изгибы изящного тела. Идиллию обрывает непонятно, откуда взявшаяся Мария Андреевна, фурия, зло смотрящая за зажмурившимся, замечтавшимся парнем. - Дмитрий Евгеньевич, потрудитесь объяснить свое поведение. - Женщина слова чеканит и с неописуемой яростью буравит руки Димы, покоящиеся на красноречивых местах девушки. - Дубин, позвольте вас прервать! Вы меня слышите вообще? Дима, до которого только сейчас доходит шипение начальницы, нелепо поднимает на неё полный непонимания взгляд. Только думал о ней и вот - распишитесь, Дмитрий, Архипова собственной персоной прямо перед вами! Мысль материальна, получается? Только стоит она сейчас злая и пытается это скрыть за маской спокойствия, но Диму, Диму-то не провести! - Мария Андреевна, что-то случилось? - Только и выдавливает из себя парень, тут же одергивая руки, будто ошпаренные, от девушки. - Будьте добры, пройдёмте со мной. Хотелось бы поговорить о... недавнем деле. - И он совершенно не в силах ей отказать. Да и, по факту, права-то не имеет. Лизавета лишь разочарованно вздыхает, возвращаясь на свое место, что она вообще хочет от него под конец-то гуляния? Они идут: Мария впереди, проносится, едва ветер в ушах не светит, а Дима недоуменно волочит ноги сзади. В голове у них беспорядки: Мария думает о том, что хотела бы быть на месте этой девочки, ей яростно обидно, что это не так, и хочется хоть как уколоть его, а у Димы же в голове взрывы и фейерверки летают огнями. Вокруг - музыка, медленный танец сменился на какую-то быстрого темпа попсу и праздник стал чуть более оживленным, по-крайней мере, все уже не мнутся на одном месте, а бодро, насколько позволяет их состояние, танцуют. Поэтому дела до них никому и нет совершенно - каждый занят своим. Веселье продолжается, но за тяжёлыми дверями генеральского кабинета, которыми Архипова хлопает со всего размаха, музыка становится глуше. - Как это называется? - Я.. Не понимаю. - Какого черта ты творишь? Должна быть хоть капля уважения к женщине и к нашим товарищам здесь? С чего ты руки свои решил распускать вдруг, Дубин? - Мария всплескивает руками, смотрит взбешенно совсем, сыплет вопросами, но в её глазах Дима ловит нечто ему неясное, то, что объяснить он не может - эмоцию непонятного характера. - Алкоголь в голову больную ударил? - Мы просто танцевали. - Звучит, как ужасное, постыдное оправдание, и парень не понимает, почему он должен. - Твою мать, Дубин, ты танцевать зачем пошел? Пьяным в стельку, девушку лапать у всех на глазах!? Дима же все ещё не видит проблемы от слова совсем - большая часть присутствующих не то, чтобы не следила за ним и его действиями, она и за собой-то не следила. Тогда в чем же корень зла? Да и его личная жизнь - или как там это назвать - сугубо его дело. И уж точно не дело товарища Генерал-Лейтенанта ему приказывать, как вести девушку в танце. И его охватывает та же ярость, что и Архипову, вопрос, затуманивающий и без того пьяный разум, витает в воздухе: - Почему вы решили, что в праве ограничивать мои действия, Мария Андреевна? - Потому что они недостойны полицейского, Дубин. - Что в них было не так? Я не понимаю, что в них такого, чего не было в действиях других сегодня!? - Мне крайне жаль, Лейтенант, что вы не понимаете проблемы. Это стыдно для вас. - Её голос до пробирающего изнутри ужаса ровен и деланно спокоен. Обычно, так спокойны хирурги, держащие в руках скальпель. Сравнение, приходящие Диме на ум, ему не нравится, но отступать он не собирается. И лишь подрагивающие слегка губы Архиповой волнение и накал эмоций ее выдают. - А вам не стыдно, Мария Андреевна? Женщина смотрит зло и холодно, Дима не лучше - его трясет внезапно обхватившей плечи обидой, он, наконец дождавшись, ловит нотки недоумения во взгляде Архиповой и спешит продолжить. - Вам самой не стыдно? Вам руки облизывают, да на плечи лезут весь вечер! И вы считаете себя в праве меня в чем-то уличить?! - Дубин, сорвавшийся с каких-то внутренний петель, уже едва ли не орёт, совсем без малейшего понимания, что переходит прямо сейчас всякую границу допустимого. - Да ещё немного и до уроков биологии дошли бы! - Все происходит в какой-то безумной динамике, со скоростью света: Архипова в обиде за колкие слова резко даёт пощёчину, дышит зло, в глазах безумие плещется, щеку Димы охватывает острое покалывание. Но это - это пустяки. Физическую боль можно перетерпеть, а вот то, что сердце небрежное заводится в ударах и болезненно колит, давит на ребра - уже проблема. Он лишь инстинктивно хватается рукой щеки, но продолжает, чуть умерив лишь громкость голоса, ставшего, внезапно даже для самого Димы, чересчур грубым и уверенным. - Почему же вы себя тогда не осуждаете, Мария Андреевна!? Архипова дышит тяжело и громко, в шоке не знает, как реагировать. Дима совершенно не отстаёт в этом же, и они оба смотрят друг на друга зло, рьяно, прожигают. Кажется практически на физическом уровне, как натягивается струна между ними, вот-вот норовит лопнуть. Диме алкоголь в голове шепчет, мол, ну подойди ты, недотепа, сам её пригласи на танец, в, скажем, приватной атмосфере. ну ты же этого сейчас больше жизни хочешь, ди-ма, чего же ты очередного мужика, который её пригласит, ждешь? чтобы потом обижать её вновь своими грубыми фразами? А он только отмахивается, неуместно это будет, да и зачем, если, оказывается стыдно ему должно быть?! Архипова сводит к переносице тонкие, аккуратные брови и говорит уже тише, но все ещё так же зло, будто ядом плюется: - А мне ждать, когда какой-нибудь идиот соблаговолит пригласить меня, вместо того, чтобы весь вечер глазами прожигать, да девчонок лапать?! И Дима осекается. В момент кажется, что струна все-таки лопается, резко - да, так, что он дёргается, рвано глотает воздух ртом. На кончиках пальцев Дима ощущает так явственно, как маленькие заряды тока проходят, а тело - само по себе, как заряд, все 220 вольт. Мыслей больше нет и все, что остаётся парню, без соображений о какой-то этике - эти мысли далеки и неправда - рывками подойти к ней. Его взгляд судорожно мечется по ней, оказавшись впервые так близко к чужому лицу. Это - мечта; это самый запретный, но самый сладкий и желанный плод. Он изучающим взглядом скользит по точеным чертам, мажет по голубым глазам, в которых разве что не тонет, в которых сейчас плещется - что это? обида? желание? что? - что-то ему неизведанное, по ровному, аккуратненькому носу. Взор его останавливается на красивых, плавных контурах тонких губ, и хочется ему стать к ней ещё ближе, почувствовать на себя эти губы, почувствовать на шее дыхание, до безумного хочется обнять её. Мария смотрит уже томно, дышит тяжело, опаляя горячим дыханием его лицо и отчаянно ждёт и хочет только одного. Он тихо, неуверенно уже совсем, шепчет: - Можно? - Только одно слово, и в голове вспыхивает кроваво-красным цветом слово СТОП, но давать заднюю уже поздно и остаётся теперь только ждать, когда ему сделают выговор и выпроводят из кабинета. Раскаленная грудь сжимается тисками от ожидания. Но Архипова других совершенно планов - Мария вдруг глазами так искренне смущенно улыбается, вмиг щеки по-девичьи розовеют, взгляд бегает по его лицу, останавливается на губах и она шепчет хрипло заветное: - Можно, Дубин. Очень. Нужно. Предлагать или просить дважды Диму не надо, он и с первого понимает хорошо. Парень ласково кладет руку на талию женщины, а второй, нежно касаясь подбородка, осторожно тянет ближе, к себе тянет. Рука мгновенно перестраивается, ухватываясь, за тонкую шею женщины, вторая неторопливо ползёт с талии вверх по спине, исследует каждый позвонок, каждую выемку. Ноги становятся ватными, приятно мягкими, сердце все заходится в агонии и он чувствует, знает, что Мария слышит, как оно бьётся. Губы у Архиповой по ощущениям мягкие, суховатые, совершенно податливые, отвечающие на каждое неуверенное движение Диминых - подрагивающих, горячих, влажных. Мария, наверное, и сама забывает, что такое вообще - целоваться, и она, как Дима, вспоминает все заново: робко обхватить своими губами нижнюю парня, обжечь жарким дыханием, обвести контур губ языком, осторожно прикусить, зализать место укуса и нежно втянуть своими губами. Эмоции шалят, датчики все в дыму: едва ли не новые ощущения, такие будоражащие, такие желающие и просящие. Чувствительные извилины в мозгу отдают пальму первенства ощущениям, эмоциям и она крепко обнимает его, стараясь слиться будто воедино слиться, позволяет себе такую давно забытую блажь - чувствовать, как трепещет в груди сердце, просто - чувствовать. Больше думать не хочется, не хочется стараться отыгрываться на Диме за свои чувства, отстраняться и в себе закрыться, хочется быть только ближеближеближе. Наверное, Диме не было никогда так хорошо и хочется утонуть в ощущении ласковых, нежных губ на своих, хочется затеряться в этом чувстве трепета, внезапно приятно кольнувшем сердце. Дима обнимает её крепче, тянет к себе, ведёт поцелуй, а Мария совсем не против - покладисто, послушно льнет к нему, требовательно впивается в раскаленные губы, требуя ещё, зарывается рукой в копну светлых волос и в удовольствии что-то низко, утробно практически, стонет в его губы, чуть оттягивая волосы. Звуки рывками вырываются из гортани, контролировать себя нет сейчас ни возможности, ни желания, потому что сейчас в первую очередь - Дима и его, такие искренние, такие желанные и желающие её, поцелуи. - Ты только дыши. - Архипова шепчет и сама не знает, к кому обращается. Он бы стоял так вечно, тянулся бы к ней, растворялся в ощущениях, близких, наверное, к эйфории, дзену и безграничной нежности в одном флаконе. Архипова, как самый опасный наркотик, который не отпускает, стоит только попробовать, только вкусить; и, наверное, из всех запрещённых веществ, что Диме известны по долгу службы и только, Архипова - самый запрещённый, самый редкий и единственно-желанный сорт. Губы танцуют друг с другом в унисон, Дима прикусывает нижнюю губу женщины, с рук будто цепи спали - гуляют беззастенчиво по изящному телу, изучая, впитывая, и становится жарче от их тяжёлого дыхания в перерывах от терзания губ. Дима тянется к внутренней стороне ребер, обхватывает осторожно аккуратный выступ груди, чуть сжимает и обводит по контуру ладонью, большим пальцем чувствует, как бьётся под ним чужое - чужое ли? - сердце и Архипова, кажется, задыхается, воздух ртом хватает жадно, дрожать начинает, а через мгновение отпускает яркими, головокружительными фейерверками, ноги ее неуверенно подкашивает собственными эмоциями и ощущениям, в голове пляшут какой-то дикий танец бесы - как давно они того хотели. Но Дима ноток наслаждения и не слышит, точнее, не понимает, что это от удовольствия. Он чувствует только, как её едва ли не колотит; чувствует то, как женщина вначале напрягается, а после обмякает в его руках. Дима думает, что сделал ей больно или неприятно, поэтому он сразу останавливается, поцелуй прерывает, дышит часто и громко, дыхание сбивчивое, рваное, взгляд пьяный, но уже, кажется, не от алкоголя вовсе. Он слегка отстраняется и смотрит на неё с волнением, только что разгорченная страсть стекает мёдом по пальцам и переобразуется в хрупкое желание не навредить, руки от плеч - сам удивляется, что они покоятся уже на плечах, когла успели? - не убирает, надёжно поддерживает. - Что-то не так? - Голос хрипит. Архипова открывает глаза, пеленой необъяснимой тьмы застланные, взгляд плывёт, не может сфокусировать и улыбается ему совсем невинно и искренне, едва ли не смеётся и кончиком языка губу чуть прикушенную им облизывает. Смотрит с интересом, ласково, нежно, а Дима удивляется такому абсолютно нелепо и пытается счесть все эмоции с этого взгляда - не получается, слишком уж их много. - Все в порядке? - Он взволнованно, неуверенно смотрит ей в глаза. Он, наверное, перегнул. Может быть, нужно извиниться. - Я сделал вам больно? Что-то, что вам не понравилось? Архипова дышит часто и лишь ведёт его к дивану, потому что ноги стоять уже отказываются, дрожа в коленях. - Разве что, ты не сделал этого раньше. - Из-за своих мыслей Дима не слышит ответ, хмурит брови, и она повторяет. - Возможно, мне не понравилось только то, что ты не решился на это ранее. Кажется, что Дубина подхватывает какая-то сила и он уже не сидит на мягком диване в кабинете Архиповой, а летает где-то, потому что диван, да и пол под ногами он совсем не чувствует. - Дим, - Она медлит и судорожно выдыхает, вновь жадно хватая воздух ртом. - Я вовсе не против поговорить об этом, но, к моему сожалению, я боюсь, что нас потеряли и нам все же действительно стоит вернуться. Дима, вмиг спустившийся - шмякнувшийся, скорее - с высоты птичьего полёта на этот чертов диван, смотрит на женщину несколько разочарованно - так хочется вновь поцеловать, вновь быть ближе к ней, совсем неземной, прекрасной, такой удивительно нежной сейчас, потерявшей до последней свои привычные нотки холода. Но её слова больно ударяют в затылок и он практически ощущает как тупая боль наполняет не только голову, но и все его существо. - Мы поговорим об этом. - Успокаивающе повторяет Архипова, притягивая парня к себе и тонко касаясь губами виска. Она трогательно кладет голову ему на плечо, а Дима хватает её в кольцо крепких рук, в которые Мария падает, и их обоих переполняет нежностью. Ей до лёгкого покалывания в висках и головокружения не хочется отпускать сейчас Диму и уходить самой, но она понимает необходимость того и просто надеется, верит, что эти моменты - только начало, никак не конец. - Мы очень долго молчали, нет? - Она улыбается. - Я думаю, нам это нужно обоим. Правда. Только не сейчас. Сейчас нужно вернуться... И поверь, - Мария вдруг легко усмехается и щекочет дыханием тонкую кожу на шее парня, отчего та покрывается мурашками, - Я этому тоже не рада. Давай через разные двери только, ладно? Сам понимаешь, если решим не скрывать... отношений, то потом, явно не сейчас и не в таких обстоятельствах. И все, что остаётся удивленному Диме - чувственно коснуться её губ ещё раз, затянуть в медленный ласковый поцелуй, на который Архипова отвечает с удовольствием. - Не танцуйте больше с ним, пожалуйста. - Шепчет прям в губы. - Никогда. И Диме лишь надеяться остаётся, что действительно, он не в последний раз будет так утопать в её аромате и в чувственных поцелуях. Он не думает о том, что женщина сказала напоследок об отношениях, и, понимающе кивнув в целом всей ситуации, идет к выходу, ведущий не прямо в участок, а в компьютерный отдел. Лишь стоя у двери он решается сказать: - Разрешите вас сегодня проводить домой после праздника? - "И остаться." шепчет он, надеясь, что Архипова его не услышала. И у Марии Андреевны искрятся глаза, она слишком хорошо слышит все слова, счастливо улыбаясь ему и кивая, будто сама попросить того хотела. Или не будто, а хотела. Всем сердцем того хотела.