Дальний берег

      «Я погрузился так глубоко, что до меня уже никто не сможет дотянуться. Впервые за много недель ничего не чувствую. Даже не ощущаю себя как себя. Невозможно понять, где заканчиваюсь я и где начинается небытие»       Ричард Янси

***

      В этот раз на лодку садится ребёнок лет пяти. Не то чтобы это было впервые, но Лань Чжань снова ощущает что-то странное в груди. Дети чаще всего не плачут, чего нельзя сказать о взрослых. Хорошо, что в этот раз без истерик. Все четыре места быстро заполняются, и Лань Чжань отталкивает лодку от длинного деревянного пирса. Течение мягко подхватывает и плавно несёт через извилистый тоннель из кряжистых, старых деревьев, кое-где оплетённых лианами и обросших мхом. В тишине слышится только плеск от длинного весла, которым Лань Чжань направляет их путь, впрочем, здешнее течение само отлично справляется, иногда лишь позволяя себе замереть.       Пассажиры озираются, но все молчат, что немного радует. Иногда бывают слишком разговорчивые или слишком эмоциональные. Порой спрашивают Лань Чжаня о каких-то странных вещах, но он не спешит отвечать, особенно если совершенно не знает ответа. Сквозь ветви деревьев и лёгкий туман просачивается немного солнца, мелкими зайчиками скользя по воде, то тут, то там рябящей из-за движения лодки и весла. Лань Чжань немного воодушевлён, когда приближается к своему любимому месту: красивой заводи с россыпью бутонов белых лотосов над поверхностью тёмной воды. Часто отсюда видно тёмно-синее небо с бесконечностью звёзд, но сейчас всё затянуто белёсой дымкой. Жаль, ведь показать такую красоту ребёнку Лань Чжаню хотелось бы.       Огромный валун с широким плоским участком наверху, рядом с которым Лань Чжань частенько швартует свою лодку, тоже пустует.       – Рыбка! – негромко вскрикивает ребёнок, указывая в непроглядно-тёмную воду. Дитя пытается дотянуться, почти касаясь водной глади ладошкой, но женщина рядом в ужасе дёргает его назад, усаживая поближе к себе и стараясь не смотреть в глубину. Лань Чжань тоже, кажется, замечает знакомый отблеск чешуи, но сейчас не может остановиться, его ждёт работа. Несколько сильных гребков, и лодку снова подхватывает течение, вынося на открытое пространство. Повинуясь внутреннему чутью, Лань Чжань правит курс, и они скользят в тишине, лишь обдаваемые лёгким ветром, от чего мантия       Лань Чжаня немного развевается. А потом, ожидаемо, появляется другой пирс, тоже деревянный, тоже потемневший от воды и древности, но Лань Чжань знает, что это другой. Пассажиры выходят молча, не прощаясь, впрочем, так всегда и происходит, и только ребёнок машет ему ручкой, а после скрывается в тумане.       На обратном пути в абсолютной, благословенной тишине он причаливает к плосковерхому камню, садится на ближайшую скамью в своей лодке и ждёт тысячу ударов сердца. К сожалению тот, кого Лань Чжань ожидает, так и не появляется, поэтому приходится снова взяться за весло.       У причала всегда ждут ровно четверо. Один из двух стариков беспрерывно, но беззвучно плачет, пока Лань Чжань направляет судно в протоку. Чуть разыгравшийся ветерок подхватывает белую ткань его одежд, и ему кажется, будто тёплая призрачная рука касается его щеки.       Он скучает. Скучает по...       Изгибы водного пути снова открывают вид на заводь с валуном и лотосами. Некоторые цветы в этот раз приоткрыты, и Лань Чжань любуется видом. Люди в лодке чаще всего отчего-то боятся этого места сильнее прочих. Только дети и малая часть взрослых способны оценить его необыкновенную красоту. Плакавший всю дорогу старик вдруг резким движением перекидывает ногу через борт и с одним кратким всплеском уходит под чёрную воду. Лань Чжань давно не пытается их удержать или выловить.       В этот раз он привозит к пирсу только троих.       На обратном пути Лань Чжань надеется на встречу сильнее прежнего. Он так соскучился... Ему нужно увидеть это лицо. Возможно, ему подарят прикосновение или песню – это было бы лучшим успокоением его сердцу.       Ин-Ин улыбается, и это стирает печаль.       – Ты пришёл, – едва слышно выдыхает Лань Чжань, и его необыкновенный Ин-Ин улыбается ещё шире, обнажая свои белоснежные зубы с небольшими клычками.       Эти алые губы на бледной коже такие манящие, жаль их нельзя коснуться. Чёрный, словно ночь, чешуйчатый хвост переливается в отблесках солнца. Длинные шёлковые волосы уходят в воду каскадом, но они всегда сухие, стоит Ин-Ину показаться на поверхности. Лань Чжаню нравится гладить Ин-Ина по волосам, перебирать их, вдыхать запах – чего-то знакомого, такого родного...       Ин-Ин протягивает руки с чёрными коготками и подтягивает лодку поближе, чтобы Лань Чжаню было удобнее перейти на камень и сесть рядом.       – Сегодня я вёз ребёнка, – говорит Лань Чжань, когда устраивается и расправляет примятую одежду. – Он хотел нырнуть здесь, но его не отпустили.       Ин-Ин печально вздыхает, наклонив голову вбок и чуть шевельнув хвостом.       – Дети милые, – добавляет Лань Чжань.       Ин-Ин одобрительно кивает несколько раз, снова улыбаясь. До того, как стать лодочником, Лань Чжань учил детей музыке и пению. Кажется, это было... приятно.       Они сидят так, бок о бок, и глядят на проявившиеся в тёмно-синем небе звёзды. Иногда Лань Чжань смотрит на лицо Ин-Ина, оглаживая взглядом знакомые и приятные его сердцу черты. Такой красивый, такой необходимый. Его отдушина.       Лань Чжаню так хочется коснуться губами его чуть прохладной кожи.       Они любуются небом и друг другом до тех пор, пока тянущее чувство внутри Лань Чжаня не требует вернуться, и тогда им приходится снова расстаться.       – До встречи, Ин-Ин, – говорит Лань Чжань, прежде чем оттолкнуться от своей маленькой пристани. В ответ ему мягко машут рукой и очаровательно улыбаются.

***

      Первые три рейса даются Лань Чжаню довольно просто. Один раз его спрашивает женщина с дрожащими руками и голосом, может ли она не садиться в лодку. Лань Чжань лишь чуть пожимает плечами: никто ещё не оставался, и этот раз не становится исключением. Четвёртый проход с пассажирами тянется чуточку дольше, будто течение едва заметно замедлилось, хотя деревья проплывают мимо будто бы всё так же. Тысяча ударов сердца тоже тянется немного дольше... Ин-Ин не появляется и на пятый раз. И на шестой. Иногда так уже бывало, но Лань Чжаню каждый раз беспокойно. На седьмой раз ожидание будто вязкая жижа. Лань Чжань почти без надежды кидает взгляд на вновь пустой камень и правит дальше. Медлительное, но послушное течение не задерживает лодку.       Пирс почти чёрный. Он сухой и шершавый на прикосновение. Пассажиры встают и один за другим выходят, практически бесшумно. Лань Чжань смотрит на их удаляющиеся спины и делает маленький шажок следом.       – Можно мне остаться? – вырывает его из оцепенения юношеский голос: один из пассажиров так и не вышел. Лань Чжань смотрит на тощего юношу в чёрной потёртой хламиде и пожимает плечами. Он берёт весло и мягко отталкивается от пирса. Лодка беспрепятственно трогается в путь по бескрайней чёрной водяной глади. Лань Чжань не правит, он внутренне ощущает, куда приведёт этот путь. Он не считает удары сердца, но возможно их около семи тысяч.       Пассажир часто оглядывается, но не решается заговорить или дотронуться до воды. Когда из тумана показывается чёрный, пустынный пирс, он заметно воодушевляется. Стоит лодке коснуться опорного столба, юноша тут же вскакивает и зачем-то благодарит. Карабкается по деревянной лестнице и быстрыми шагами разрезает туман. Лань Чжань смотрит ему вслед ещё девять ударов сердца и снова отправляется в путь.       В этот раз Ин-Ин ждёт. Лань Чжань ощущает, как неясная тяжесть стекает с его плеч, а сердце тихо радуется, любуясь прекрасными серо-стальными глазами.       – Я скучал, – первое, что говорит Лань Чжань, когда лодка касается бортом камня.       Ин-Ин быстро кивает несколько раз и смотрит такими грустно-виноватыми глазами, что обижаться на долгое расставание не выходит. В конце концов, они снова встретились. Вода чуть заметно колышется вокруг камня, создавая мягкий, приятный шум.       – Сегодня один пассажир не хотел уходить, – говорит Лань Чжань, сам до конца не понимая, что его беспокоит в этом. – Наверное, хотел прокатиться. Мы немного поплавали, а потом он был так рад сойти на берег.       Лань Чжань недолго всматривается в чёрное нутро воды, а потом спрашивает:       – Ин-Ин знает, что на том берегу?       Тот неопределённо пожимает своими белоснежными плечами, заставляя чёрные змейки волос мягко соскользнуть за спину.       – Ты бывал там? – переформулирует вопрос Лань Чжань, и на это получает однозначное покачивание головы: «Нет».       На его памяти никто не возвращался назад. Лань Чжань не уверен в этом знании, но не решается задать вопрос вслух. Ин-Ин берёт его за руку, и они долго смотрят на далёкие и прекрасные звёзды.

***

      Однажды ему приходит в голову мысль: если никто не знает, что на одном причале, то ведь про другой известно тем, кого он везёт? И Лань Чжань начинает спрашивать тех, кто готов отвечать.       «Я пас своих овец в поле».       «Я колол дрова на хозяйском дворе».       «Я пил вино в своём доме».       «Я смотрел на закат на утёсе».       «Я спал в своей кровати».       «Я ругался с братом в хлеву».       «Я бежал от волка в лесу».       «Я...»       Сотни ответов. Они слишком разнообразны, иногда непонятны. Каждый из них Лань Чжань старается запомнить, систематизировать, составить представление. Он и сам не знает, почему его вдруг заинтересовали эти вопросы, но порой ощущает некую незавершённость, будто забыл что-то важное. Тяготящее ощущение, которое притупляется только рядом с Ин-Ином.       В какой-то момент Лань Чжань ловит себя на желании посмотреть самому. Он не рассказывает Ин-Ину о своих изысканиях. Это становится единственным секретом, который застревает в горле и не желает быть озвученным. Будто Лань Чжань может разрушить что-то хрупкое.       Ин-Ин появляется реже, но его взгляд и улыбка с лихвой компенсируют гнетущее ощущение от разлуки. К тому же теперь мысли Лань Чжаня заняты оценкой и взвешиванием, и он ощущает, что с бо́льшим энтузиазмом спешит за пассажирами, чтобы услышать новые описания того загадочного места, откуда они приходят.       – Я играла с кроликами на берегу, – однажды говорит маленькая девочка с очень печальными глазами, полнящимися слезами. – Почему мне нельзя взять с собой хотя бы одного?       Лань Чжань не знает ответа, но очень хочет исправить это. В неясном порыве он отдаёт весло так и не севшему на лавку парню и говорит не терпящим возражений голосом:       – Считай удары сердца.       А потом ступает на пирс под четырьмя взглядами, быстрыми шагами погружаясь в туман. И тоже считает. Узкая деревянная дорога пряма, как стрела. Лань Чжань выбирает ровный темп, готовясь к долгому пути. Иногда ему будто слышатся очень далёкие голоса, и тогда невольно шаг ускоряется, а порой во вновь опустившейся тишине Лань Чжань замедляется, однажды даже останавливается, но не чтобы отдохнуть: он глядит на чёрную гладь воды, но как всегда не находит в ней ничего необычного или интересного.       Бездна.       Когда в очередной раз сквозь пелену тумана прорываются звуки голосов, Лань Чжань не ускоряет шаг, решив, что это вновь лишь мираж, однако к его разочарованию, пирс, наконец, заканчивается. Лодкой и четырьмя пассажирами в ней, замолкшими при его приближении. Юноша протягивает Лань Чжаню весло, стоит тому только ступить на борт.       – Сколько? – коротко спрашивает Лань Чжань, отталкиваясь от причала.       – Я немного сбился, прошу прощения, – тихо говорит пассажир, покаянно опустив голову. – Но я думаю, что немногим больше трёхсот.       Лань Чжань кивает, принимая информацию к сведению, и более не произносит ни звука, даже когда девочка спрашивает про кролика – только отрицательно качает головой.       Он насчитал семнадцать тысяч триста пятьдесят четыре.

***

      Несмотря на свою любовь к тишине, иногда Лань Чжаню действительно жаль, что Ин-Ин не говорит. Он показывает жестами, гримасничает, балуется, плюхая антрацитовым хвостом по воде, а иногда – поёт. Горло Лань Чжаня такие звуки издать не способно, он порой пытается подпеть в силу своих возможностей, однако чаще – просто слушает, затаив дыхание.       – Ты знаешь, почему они иногда прыгают в воду? – спрашивает Лань Чжань, ожидая лаконичный ответ в силу их ограничений.       Вместо этого Ин-Ин не только кивает, но и показывает кое-что. Он поводит рукой, как бы означая сомнения, но указывает так же на небольшой участок под высоким корнем массивного дерева: всмотревшись, Лань Чжаню начинает казаться, что там есть... тропа?       – Это другой путь? – тихо спрашивает он, боясь спугнуть видение и ощущая, как внутри поднимает голову надежда, однако Ин-Ин отрицательно качает головой, указывая на глаза. – Морок?       Надежда истаивает после подтверждения. Сам Лань Чжань никогда раньше не замечал эту «лазейку», но теперь не может понять, как же это вышло. Он проплывал здесь на лодке тысячи раз, а его пассажиры были тут впервые.       – Были и те, кто видели что-то в воде, – смутно припоминает Лань Чжань, и Ин-Ин согласно кивает. – Но никто не может плыть. Только... ты.       Чешуя блестит в редких солнечных зайчиках. Он исключение, он дитя этого места. Из ограниченных объяснений ранее Лань Чжань уже выяснил, что Ин-Ин плавает повсюду, и потому не всегда может встретиться с ним на их камне. Раньше Лань Чжаня это не беспокоило, а теперь эта мысль не желает уходить.       – Что будет, если я нырну? – спрашивает он, вглядываясь в непроглядную темноту недалеко от своих ног.       Блестящий хвост, наполовину погружённый в воду, просматривается прекрасно, но дальше только мрак. Ин-Ин делает очень печальное лицо и, немного подумав, указывает на Лань Чжаня, на себя, а после закрывает глаза руками.       «Мы больше не увидимся», – переводит для себя Лань Чжань эту пантомиму и кивает, принимая ответ. Ему очень не хочется расставаться с Ин-Ином. Это кажется неправильным. Но с этого момента он всегда видит морок тропинки, уходящей в бамбуковую чащу.

***

      Он задерживается на их месте как можно дольше, сопротивляясь внутреннему зову двинуться к пирсу, за пассажирами. В какой-то момент он перестаёт считать удары сердца, и просто смотрит на такой близкий и заманчивый, но совершенно недоступный путь. Почему-то он не решается делать это при Ин-Ине, но на очередном рейсе, оставшись в одиночестве, он пробует подобраться к берегу, однако как бы он ни старался грести – оказаться на расстоянии шага не выходит. Равно как и нащупать дно длинным веслом. Остаётся только смотреть и прислушиваться. Порой Лань Чжаню кажется, что до него доносятся голоса, звон, шорохи, но настолько тихие и далёкие, что даже в безмолвии – а возможно особенно из-за него – их не получается разобрать. Из раза в раз он останавливается и наблюдает за тенями на морочной тропе.       Лань Чжань и сам не может уловить момент, когда идея попытаться доплыть вопреки всему занимает центральное место в его сознании. Возвращаясь с очередного рейса, он видит, как все лотосы раскрыли свои лепестки, обнажив красные сердцевинки. Всё их с Ин-Ином особенное место усеяно этими бело-алыми цветами на чёрной глади воды. И только узкая промоина от камня до берега остаётся открытой, будто вливаясь в тропинку на берегу. Лань Чжань замирает, широко распахнутыми глазами впитывая в себя эту картину. Он почти пропускает появление Ин-Ина, но по его печальному лицу всё сразу становится ясно.       Он знает.       – Я хочу туда, – просто говорит Лань Чжань, не зная как описать внутреннюю тягу, что пересиливает зов со стороны пирса.       Ин-Ин кивает. Он тихо хлопает ладонью по камню, приглашая Лань Чжаня сесть рядом, а после – поёт нежную, грустную песню без слов, в которой чудится прощание. Они сидят рядышком до тех пор, пока не становится совсем темно, и мириады звёзд не усеивают небо над ними. Лань Чжань чувствует лёгкий свежий ветер, касающийся его кожи и волос. Тропинку заливает лунный свет. До ушей доносится тихий шелест узких бамбуковых листьев.       – Спасибо тебе, – говорит Лань Чжань, – и прощай.       Ин-Ин опускает голову и чуть-чуть улыбается – грустно, но так тепло.       Лань Чжань делает шаг.       Чёрная вода поглощает собой весь мир и воздух в его лёгких, она едва прохладнее кожи – Лань Чжань будто бы в невесомости, в темноте, в тишине.       Откуда-то издалека доносится звук.       Другой.       – ...ань...ань...ись...       Звон.       Стук.       Прикосновение.       И Лань Чжань открывает глаза.

***

      Высокая чёрная фигура выбирается из воды в мерно покачивающуюся лодку, берёт длинными, костлявыми пальцами весло и неспешно отталкивается от заросшей мхом одинокой скалы. Солнечные блики отражаются от поверхности воды, усыпанной сомкнутыми бутонами белых лотосов. На чёрном пирсе в безмолвии ждут четыре пассажира.